Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

— Запросите в канцелярии дело по поместью Варг. Полную выписку. Налоговую историю, долговые обязательства, судебные иски. Всё, что есть.

Сержант моргнул.

— Думаете, она там?

Грраш поправил очки. В свете догорающего пожара его стекла блеснули оранжевым, как глаза хищника, отражающие пламя.

— Сержант, — сказал он негромко, и в его голосе не было ни угрозы, ни азарта, ни даже особого интереса. Только холодная, математическая уверенность. — Она не просто там. Она загнана в угол. Долги, контрабанда, теперь еще и поджог государственного имущества. У нее нет выхода. И когда у человека нет выхода, он делает глупости. А я, — он достал из кармана платок и аккуратно протер запотевшие стекла, — я умею ждать.

Где-то в ночи, за холмами, поросшими ковылем, одинокая фигура пробиралась сквозь заросли терновника, хромая и ругаясь сквозь зубы. Арьяна Варг не знала, что в этот самый момент ее имя уже внесено в маленькую кожаную книжку — не в графу «Особо опасные преступники», а в другую, не предусмотренную никакими таможенными уставами.

В ту графу, которую Грраш пока никак не называл, но которую впоследствии — много недель спустя — мысленно озаглавит: «Переменные, не поддающиеся расчету».

Поместье Варг умирало.

Не быстро, не героически — не так, как умирают солдаты на поле боя, сжимая в руках знамя. Оно умирало медленно, мучительно, по-стариковски: с проседающими балками, осыпающейся штукатуркой и запахом сырости, который не могли вытравить никакие травы. Я знала этот запах с детства — он въелся в стены задолго до того, как я унаследовала титул. Задолго до того, как дядя слег с лихорадкой и уже не поднялся. Задолго до того, как я осталась одна.

Я проснулась от холода.

Октябрь в приграничье — это не золотая осень с кленовыми листьями и уютным дымком из труб. Октябрь в приграничье — это серое небо, моросящий дождь и ветер, который завывает в щелях рассохшихся рам, как голодный пес. Я лежала под тремя одеялами, натянув их до подбородка, и смотрела, как изо рта вырывается пар.

— Твою ж…

Я резко села, сбрасывая одеяла. В комнате было темно — свеча, которую я забыла задуть перед сном, давно догорела, оставив только лужицу воска на прикроватном столике. Я поежилась, нащупала босыми ногами стоптанные шерстяные тапки и подошла к окну.

За окном был туман. Густой, белесый, почти осязаемый. Он клубился над землей, заползая в овраги, окутывая стволы старых яблонь, которые тянули к небу скрюченные ветви, похожие на пальцы нищенки. Сад был заброшен еще при дяде, и с тех пор никто не ухаживал за деревьями. Яблоки падали на землю и гнили, удобряя почву для будущего урожая, который никто не соберет.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

В дальнем конце сада, за покосившейся оградой, темнели поля. Мои поля. Мои, но одновременно уже не мои. Шесть акров пахотной земли, которую мой прадед получил за службу короне, а мой дед засеивал пшеницей и ячменем. Сейчас на этих полях рос только чертополох, да и тот какой-то чахлый.

Я отвернулась от окна, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной водой. Помогло. Мысли прояснились, хотя общая картина от этого яснее не стала, а, наоборот, сделалась еще мрачнее, как если бы кто-то взял и старательно обвел углем все трещины в моей жизни.

Вчерашний побег с таможни казался полузабытым кошмаром. Я помнила его урывками: дым, крики, колючие кусты, раздирающие плащ, долгая дорога в обход по оврагам, чтобы не оставить следов. Поместье встретило меня тишиной и темнотой. Я забралась в постель, не раздеваясь, и провалилась в сон, больше похожий на обморок.

А сегодня наступило сегодня. И вместе с ним — последствия.

Я натянула шерстяное платье (темно-зеленое, поношенное, с заплаткой на локте), заколола волосы костяным гребнем и спустилась вниз.

Кухня поместья Варг когда-то была сердцем дома. Огромная печь, сложенная из красного кирпича, занимала целую стену. Над печью висели пучки сушеных трав, источавших тонкий аромат мяты, шалфея и еще чего-то, кажется, полыни. Массивный дубовый стол, за которым когда-то собиралась вся семья, теперь был пуст, если не считать кружки с отбитой ручкой и тарелки с засохшими хлебными корками.

За столом сидела Уна.

Уна была моей единственной служанкой, и, по совместительству, моим единственным другом. Ей было далеко за пятьдесят, но выглядела она старше: лицо изрезано морщинами, руки были узловатые, с набухшими венами, спина сгорблена годами работы на чужих кухнях. Она служила в поместье еще при моем дяде, а до того — при моем деде. И, похоже, твердо решила пережить здесь всех Варгов до единого.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, не поднимая головы.

Перед ней лежала стопка бумаг, и она перебирала их с таким видом, словно это были не счета и долговые расписки, а змеи, которые могут укусить в любой момент.

— Доброе, — буркнула я, наливая себе чай.

Чай был жидкий, заварку экономили уже вторую неделю. Я сделала глоток, поморщилась и села напротив Уны.

— Что у нас плохого?

— Всё.

— А хорошего?

— Хорошего нет. — Уна подняла на меня выцветшие голубые глаза. — Совсем нет. Я тут подсчитала, пока вы спали. Нам конец, госпожа.

Я отставила кружку и приготовилась слушать. Уна подсчитывала плохие новости с той же методичностью, с какой другие служанки пересчитывают столовое серебро. Медленно, тщательно, не пропуская ни одной детали.

— Кредит в Торговой гильдии, — начала она, загибая палец. — Триста золотых. Просрочка — четыре месяца. Я уж не говорю про проценты, которые капают каждую неделю.

Я молча кивнула. Триста золотых — это была сумма, которую дядя взял на ремонт крыши за три года до смерти. Крышу починили. Дядя умер. Кредит остался.

— Долг перед деревенским старостой за прошлогодние семена. Пятьдесят золотых. Он грозится подать в суд.

Еще кивок. Я помнила этот долг. Семена не взошли — то ли из-за погоды, то ли из-за истощенной почвы, то ли из-за того, что я не смогла активировать родовую магию земли так, как это делали мои предки. Я вообще много чего не могла из того, что могли они.

— Налог на землю за текущий год. Сто двадцать золотых. Срок уплаты — через три недели. Если не уплатим