Лунный лабиринт - Нил Гейман

посидеть. Они и садились — еще чуток поласкаться. Вы небось думаете, это только молодые? Как бы не так. Те, что постарше, тоже. Плоть взывает к плоти. Бывало, услышишь через стенку, как они там сопят и возятся, ну чисто звери, так и поймешь, что торопиться не надо, а лучше так и вовсе в другой поворот заглянуть. Нечасто они мне там попадались, но бывало. И я тогда сердился даже, а теперь понимаю. Понимаю, каково это. Губы к губам. Под луной.

— А сколько в точности лет этот лунный лабиринт простоял тут, пока его не сожгли? Что построили раньше — его или дом?

Мой проводник презрительно фыркнул.

— Раньше, позже… не все ли равно, когда это все уже в прошлом? О лабиринте Миноса вон до сих пор толкуют, хотя куда ему до этого. Десяток ходов под землей, да этот парень с рогами, что бродил там из года в год, одинокий, запуганный и голодный. На самом деле голова-то у него была не бычья.

— А вы откуда знаете?

— Да по зубам же понятно. Быки и коровы — они жвачные. Мяса не едят. А минотавр ел.

— А мне и в голову не приходило.

— Никому не приходит.

Тропа становилась круче.

«Нет больше никаких палачей, — подумал я. — И я не палач». Но вслух сказал только:

— А эти кусты, из которых были стенки? Что, настоящая живая изгородь?

— Настоящая, а то как же. И нужной высоты, все как положено.

— Не знал, что в этих краях розмарин вырастает таким высоким.

Я и вправду не знал. Далеко я забрался от дома.

— Зимы у нас теплые. Розмарину тут хорошо.

— Ну и почему вы его сожгли?

Старик ответил не сразу.

— Когда доберемся до вершины, вы поймете, как тут все устроено, — наконец сказал он.

— И как же тут все устроено?

— На вершине увидите.

Между тем подъем стал еще круче. Прошлой зимой я повредил колено — поскользнулся на льду. Так что быстро бегать я теперь не мог, а крутой подъем в гору или даже просто по ступенькам стал сущим мучением. С каждым шагом колено простреливало болью.

Другой на моем месте, обнаружив, что местная диковинка, которую он хотел посетить, вот уже несколько лет как сгорела, попросту вернулся бы в машину и поехал дальше. Но меня так легко не отвадить. Самые лучшие места, какие я в своей жизни видел, были мертвы: закрытый парк аттракционов, куда я пробрался ночью, дав сторожу на бутылку, или тот заброшенный сарай, где, по словам местного фермера, прошлым летом поселилось с полдюжины бигфутов. Фермер сказал, они завывали по ночам и страшно воняли. Почти уже год прошел с тех пор, как они снялись и двинули дальше, но в сарае все еще стоял густой звериный дух — хотя, возможно, это были просто койоты.

— Когда луна шла на убыль, по лунному лабиринту ходили с любовью, — сказал мой проводник. — А на растущей луне — с вожделением, не с любовью. Я вам уже рассказывал, в чем разница? Ну, про овец и коз?

— По-моему, нет.

— И больных иногда привозили. Инвалидов, парализованных. Кого-то приходилось катить через лабиринт на коляске или нести на руках. Но даже и они всегда выбирали сами, куда повернуть, по какой тропе пойти. Не те, кто их вез или нес, — нет, они сами. Никто не выбирал за них. Когда я был маленьким, таких у нас называли калечными. Хорошо, что мы их больше так не зовем. И несчастные приходили. Покинутые влюбленные. Одинокие. Бывало, даже сумасшедших сюда привозили. Говорят, это луна людей с ума сводит — ну так пусть она же и вылечит.

До вершины оставалось уже немного. Сгустились сумерки, и небо стало цвета вина, а облака на западе вспыхнули в лучах заходящего солнца, которое уже почти скрылось за горизонтом, если смотреть оттуда, где мы сейчас стояли.

— Сейчас доберемся, и сами все увидите, — заверил меня старик. — Вершина там плоская, как стол.

Мне захотелось тоже его развлечь, и я сказал:

— Там, откуда я родом, лет пятьсот тому назад один деревенский дворянин приехал в гости к королю. И король показал ему свой огромный обеденный стол, и высокие свечи, и прекрасный расписной потолок в обеденной зале, но гость, вместо того чтобы восхищаться да нахваливать, знай себе повторял: «А у меня еще лучше, а у меня еще больше, а у меня еще краше». Король возмутился и назвал его лжецом, но дворянин сказал: «А вы, ваше величество, приезжайте ко мне на следующий месяц, и сами увидите, что стол у меня больше и краше вашего, и свечи в канделябрах — выше и лучше ваших, и потолок в обеденной зале разукрашен так, что ваш ему и в подметки не годится».

Мой проводник подхватил:

— И когда король приехал к нему, дворянин расстелил скатерть на вершине холма, и поставил вокруг двадцать отважных воинов со свечами в руках, и когда они с королем сели ужинать, небо у них над головами сияло россыпями Божьих звезд. Так? В наших краях тоже рассказывают такую историю, только там не король, а босс лондонской мафии.

— Ну да, — кивнул я, слегка огорчившись, что мне не удалось его удивить. — И король признал, что дворянин был прав.

И вот тут-то мой проводник удивился:

— То есть как? Он не велел своей страже схватить его и отдать палачу?

Я покачал головой.

— А у нас говорят, что именно этим все и кончилось, — сказал старик. — Говорят, бедняга не успел даже попробовать десерт, а ведь его французский повар в тот вечер превзошел сам себя. Тело нашли на другой день. Руки у него были отрублены, язык аккуратно вложен в нагрудный кармашек, а во лбу зияла дыра — под конец его все-таки пристрелили.

— И где его нашли? Здесь, в доме?

— Господь с вами, конечно нет! Этот дурачок держал ночной клуб — там его тело и оставили. Это там, в городе, — старик неопределенно махнул рукой.

Я поразился, как быстро кончились сумерки. На западе еще догорало зарево, но остальным небом безраздельно завладела ночь во всем своем иссиня-пурпурном великолепии.

— Так вот, насчет лабиринта, — продолжал мой проводник. — Дни перед полнолунием отводились для больных и немощных. Моя сестра заболела — что-то у нее случилось по женской части. Ей сказали, что если не вырезать все подчистую, она умрет, да и если вырезать — тоже еще бабушка надвое сказала. Живот у нее разнесло, как будто там ребеночек рос, а не опухоль, хотя какой там