В. Галечьян - Четвертый Рим
Сама мостовая отделялась тонкой канвой плетеных канатов от тротуаров, и в этих боковых рукавах ездили велосипедисты, команды мальчишек на роликовых коньках и даже конные экипажи со стилизованными под девятнадцатый век каретами. Через некоторое время справа открылся голубой с белыми куполами собор постройки времен Екатерины, а слева через канал современный вариант церковного здания из стали и стекла. Резко тормознув на повороте, водитель повернул в туннель, где мгновенная темнота сменилась стремительно налетающими волнами света и гудками встречных машин. В этом каскаде светлых и шумовых брызг они бесконечно долго плыли под дневным Санкт-Петербургом, пока не въехали прямо из-под земли, оставив в стороне дикий табун машин, в тишину благоухающего сада. Они скользнули по узкой, покрытой галькой дорожке к беседке мимо сохнущего сена и стайки домашних гусей, громко на них загалдевших.
Беседка была из некрашеного четырехугольного бруса с круглым куполом и резными кружевами наличников. Удивленного Луция, который видел уже перед собой пыточный подвал и огонь пылающих углей, вежливо сопроводили в беседку, убранную в лубочном стиле с разукрашенными подносами и блестящими самоварами.
Сопровождающие юношу опричники в строгих костюмах сразу исчезли и оставили его перед накрытым на две персоны столом. Это он определил по количеству приставленных к столу кресел, потому что блюд на столе было такое количество, что можно было бы ублажить гарем турка.
Тотчас позади себя он услышал легкое покашливание и, обернувшись, увидел Аркадия Алексеевича, переодетого в другой, весьма странный наряд. Вместо черной футболки и шорт на нем был надет малиновый, расписанный золотом камзол, на голове белый парик, впрочем, все золотые побрякушки остались на месте и были весьма кстати. Храня строгое молчание, Аркадий Алексеевич, грациозно переступая ногами, затянутыми в белые, как Луцию показалось, кальсоны, с глубоким поклоном препроводил юношу в кресло. Луций сел, плохо соображая, что с ним. После преследования, погонь и силового захвата он вовсе не ожидал увидеть загородную резиденцию весьма влиятельного в Санкт-Петербурге лица.
По мановению мажордома, другого названия не было для благообразнейшего Аркадия Алексеевича, открылась вторая, скрытая от взглядов дверь в деревянной стене беседки. Снаружи она маскировалась, как потом узнал Луций, плотным колючим кустарником. Вошел человек, лицо которого показалось Луцию смутно знакомым. Это был старик, одетый в шелковую белую рубашку и белые шорты. В руках у него была толстая книга с золотым тиснением. Старик уселся напротив юноши и приветливо улыбнулся. Луций ответил ему неуверенной улыбкой. Такое выражение могло бы появиться на морде затравленного оленя, если бы охотник вместо выстрела нежно погладил бы его прикладом по боку.
— Город разделен на сегменты, — сказал старик бесстрастно, будто читая лекцию.
Вновь появился мажордом и разлил в два бокала тягучее ароматное вино. Старик не обращал на него внимания.
— При террористических акциях такого уровня, — продолжал он, — под контроль берутся не только аэропорты, вокзалы, гостиницы, рынки, но и оживленные перекрестки, мафиозные районы, места поселения и много других точек.
— Да нет, нет, — старик небрежно взмахнул кистью руки, словно сбрасывая с нее несуществующую перчатку, — только не говорите мне, что вы ни при чем, что вы ни о чем не догадывались и т. д. Смешные слова, милый мой. Конечно, мы не думаем, что покушение на главу правительства — игрушка для детей. Что дерзость заговорщиков равносильна их наивности. Абсолютно ясно, что в работе профессионалов не бывает ни детской игры, ни наивности. Все обвинения со стороны правительства империи с вас сняты, да их по большому счету никогда и не было. Другой вопрос, что силы, мне противоположные, ищут вас, чтобы вынудить к признанию в участии во взрыве. Я вас пригласил совсем по другой причине, — он поднял бокал и жестом пригласил Луция сделать то же самое, — я хочу почтить память моего старинного и уважаемого друга, к сожалению, я не всегда, особенно в последние годы, умел это показать.
Старик задумался, машинально отпил глоток и поставил бокал на стол.
— Как же я мог лучше почтить его память, нежели спасти от пыток и расстрела его любимого ученика. Да, вы были его любимцем, и он прочил вас в недалеком будущем в качестве своего младшего коллеги преподавать в лицее. Боюсь, что с тех недавних дней многое для вас переменилось. После, когда мы закончим, вам придется провести несколько часов с дознавателями из моей службы безопасности. Я уверен, что вы будете предельно откровенны с ними. Потому что только полное доверие с обеих сторон может служить гарантией вашего благополучного возвращения в Москву. А теперь прервемся.
Гостеприимный и вальяжный хозяин вновь поднял бокал и жестом предложил Луцию сделать то же. Потом отломил кусочек хлеба, оросил его несколькими каплями вина и положил хлеб в отдельно поставленную тарелку, рядом с которой стоял налитый до краев стакан вина.
— Прощай мой друг, — сказал старик и поднес свой бокал к бокалу, стоящему на тарелке.
— Двадцать лет назад, — продолжил он и покачал головой, — двадцать лет минуло, как мы с ним познакомились — меня приучал к мысли о неограниченной власти мой отец, а Пузанский сам в те годы к ней рвался. Из нас двоих он раньше осознал всю нелепость власти российской и ушел. Вторая наша встреча произошла в Крыму, на Перекопе.
Вошел мажордом. Под внимательным взглядом регента наполнил тарелки дымящимся мясом, налил вино и исчез.
— Я надеюсь, ты без ущерба вернешься в лицей и расскажешь своим товарищам, что твой учитель был одним из храбрейших солдат национальной гвардии. Уйдя из политики, он работал в отделе противодействия терактам. У вас историю-то проходили, хоть какую-нибудь?
— Историю России преподавали вплоть до девяностых годов прошлого века. О Крымских войнах мне отец рассказывал, правда, очень давно.
И вновь регент кивком головы подозвал стоящего неподвижно у двери мажордома и снова поднял налитые до краев бокалы и, наклонив, вылил несколько капель спиртного на хлеб.
— Пей, мальчик, — сказал он. — Это легкое вино, оно не вредит беседе. Твой учитель его любил. Если бы он был здесь, уже не один кувшин пришлось бы вновь наполнить, — и, помолчав, продолжил: — Когда войны нет, кажется, она и возникнуть не может. Тем более где? Евпатория, Феодосия, Анапа — места боевых действий, уму непостижимо. И кто воюет, свои же ребята с обеих сторон. Мы проиграли эту войну. Почему, долго объяснять. Уже потом, когда я навещал Пузанского в госпитале под Орлом, мы долго обсуждали с ним причины поражения. На поверхности все было просто. Приданная национальной гвардии регулярная танковая армия изменила и вся перешла к хохлам. Но платили-то за измену персы! Мусульманский мир, который просчитал, что ему не нужна сильная Россия. Вот с тех пор Русь все дробится и дробится.