Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

Борис

День в карауле начался спокойно, если не считать бабки, названивавшей диспетчеру пожарного гарнизона. Бабка требовала, чтоб к ней направили самого ловкого мальчонку, дабы тот снял ее кота с фонарного столба.

– Парни, она меня задолбала, – ныл диспетчер Денис. – Я уже сам готов поехать к ней и снять этого шерстяного паршивца!

Следующий звонок был с окраины, где лепились друг к другу облезлые двухэтажные домики с обнажившейся дранкой. В нужном им подъезде стоял дым столбом, и бабка в теплом плюшевом халате и тапках на босу ногу кричала, высунувшись из-за двери:

– Эта сволочь нас всех спалит! Весь дом спалит!

«Этой сволочью» оказался пожилой мужик со свалявшейся в войлок бородой, уснувший с сигаретой на диване.

– Классика, – хмыкнул Борис, глядя на алкаша, который пучил на них глаза и матерился, выкрикивая бессмысленные угрозы со своего обгоревшего дивана.

Мужику отвесили пару лещей и отправились обратно в гарнизон. На кухне Борис разогрел в микроволновке пачку чебупелей, налил кофе. И наконец сказал себе, что отца надо определять в интернат, это не жизнь. И там, в Воркуте, не мог ни на секунду расслабиться и перестать думать о нем. Главное, убедиться, что богадельня не представляет собой страшенную дыру, где стариков кормят жидкими щами без мяса и бьют по лицу тряпкой.

Вечером, вернувшись со смены и подойдя к входной двери, Борис услышал из недр квартиры лязг и грохот. Выдохнув, он вошел и заглянул из прихожей на кухню: отец выбрасывал из холодильника посуду и продукты. Борис разулся, аккуратно повесил куртку и шапочку на вешалку и медленно прошел на кухню. На полу растекались сопливой массой битые яйца, кастрюля с кашей валялась на боку, сама каша рассыпалась по линолеуму, огурцы и помидоры тонули в вязкой жиже варенья.

– Пап, что ты делаешь?

– Это все не то! – бормотал старик. – Где нормальная еда?

– Она нормальная, папа. Присядь, я все уберу.

Он взял отца за локоть и усадил на стул, старик не сопротивлялся. Сгорбился, закрыл глаза сухими морщинистыми ладонями и заплакал.

– Боречка, почему ты меня не кормишь?

Борис сжал челюсти и проговорил мысленно: «Он не виноват, это не он говорит. Это говорит болезнь». Вслух произнес:

– Сейчас поужинаем. Я котлет купил в кулинарии. Будешь котлеты?

Он отвел отца в комнату, включил передачу о животных с неизменным Николаем Дроздовым, и старик успокоился, по-детски заулыбался, глядя, как пестрая птичка сует червяка в раззявленные рты птенцов.

Борис сварил макароны – отец очень любил их, – разогрел котлеты в микроволновке. Открыл банку икры из кабачков и позвал отца к столу. Тот ел неопрятно, жадно, перхал, давился, обжигался, уронил несколько макаронин себе на штаны, испачкал подбородок в котлетном жире и коричневой жиже кабачковой икры. Борис старался не смотреть на него, давил подступавшую тошноту. Снова напоминал себе: «Это твой отец. Он не виноват». Но самовнушение помогало мало, он не мог больше продолжать врать себе. В этом сумасшедшем старике с голубыми слезящимися глазами и дрожащими руками не осталось ничего от его отца. Он умер там, погребен под руинами распавшейся на куски личности.

Уложив отца в постель, Борис долго сидел в углу диванчика на кухне, смотрел на тихий темнеющий двор, где вялой трусцой тащился запоздавший бегун. Наконец он взял телефон и позвонил Надежде. После коротких скучных приветствий и дежурных вопросов про здоровье произнес:

– Теть Надь… Вы про санаторий говорили… Скиньте мне номер.

Тетка помолчала и голосом, мгновенно ставшим гнусавым и плаксивым, сказала:

– Ну и правильно, Боря. Ты не кори, не казни себя. Ты молодой, тебе жить надо. Всем жить надо.

И только положив трубку, Борис понял, что «всем жить надо» – это она и про себя. Тетю Надю тоже мучило раскаяние и беспокойство из-за того, что она принимала мало участия в жизни больного брата. А так у всех совесть спокойна.

Борис прошел в свою комнату, стараясь ступать осторожно, и застыл на пороге. На письменном столе была разложена всякая дрянь: тетрадный лист с растекшимся сырым яйцом, заветренные куски хлеба с плесенью, обглоданные куриные кости, выглядевшие так, будто их вынули из помойного ведра. Он вздрогнул, когда услышал за спиной голос отца:

– Это я положил, Боречка. Это ей поесть… Ей тоже надо есть.

Борис сжал кулаки, досчитал до десяти и как можно мягче произнес:

– Ты ложись давай, пап. Завтра вставать рано.

Старик покивал и семенящей походкой отправился в свою комнату. Он помнил, что утром люди ходят на работу и ему, вероятно, тоже нужно. На пороге обернулся:

– Ты только не убирай! Это надо! Ей надо будет поесть!

Когда Борис начал сгребать мусор со стола, отец снова появился в проеме и тонким злым голосом проговорил:

– Я же сказал, не убирай! Не убирай!

Борис махнул рукой и оставил всю эту дрянь на краю стола. Черт с ней, если сейчас выкинуть, старик может устроить скандал, разволнуется, давление подскочит. Уберет утром, когда отец все забудет.

Борис лег, поворочался и начал было проваливаться в сон, когда услышал шуршание со стороны стола. «Мыши, что ли», – подумал он. Пятый этаж, далековато от мусорок, но все же… Борис приподнял голову и заметил движение: дергалась бумага, тихо перекатывались куриные косточки. Раздался звук, будто кто-то грыз сухую корку, и Борис вздрогнул. Неужели и правда мышь, а то и крыса? Вдруг какая-то большая тень метнулась прочь от стола. Борис сел в кровати, подтянул к себе одеяло и огляделся. Он что-то видел в комнате, хорошо освещенной уличным фонарем, но где-то с краю, на периферии зрения. И сколько он ни крутил головой, черная тень дрожала и дергалась то слева, то справа, и Борис никак не мог посмотреть на нее прямо.

– Вот черт… – пробормотал он.

Не хватало еще сойти с ума, как отец. Может, безумие заразно? Борис больше почувствовал, нежели увидел, как тень метнулась к кровати, и затаил дыхание. В комнате царила тишина, и громкий стук старинных часов подчеркивал, а не нарушал ее. В углу кровати под одеялом вздулось что-то круглое, похожее на череп, будто кто-то поднял голову над поверхностью воды, и Борис дернулся. Выпуклость заскользила, словно плыла по поверхности кровати, и Борис почувствовал, как что-то коснулось его ноги под одеялом – теплое, мягкое, как ласковые пальцы. Вместе с этим он ощутил легкий укус в лодыжку, и невидимые пальцы поползли вверх по голени.