Сеньорита - Мария Пашеку Фернандес

Хотя он явно искал сближения с ней, вся его манера держаться не напоминала рутинный прием нахрапистого ухажера, и понемногу Сеньорита успокоилась.

— Вагон практически пуст,— рассудила она.— Здесь много других свободных мест, которые вы можете занять.

Подобный факт Родолфо не мог отрицать. В сущности, у него не было повода занять место рядом с молодой дамой, поставившей его в затруднительное положение.

— Я выбираю то место, которое мне кажется наиболее приятным.— Он слегка покраснел и сел рядом с Сеньоритой, однако тут же получил отпор.

— Я могу ехать и без компании!

— О, простите, если я был слишком навязчив,— извинился Родолфо и поднялся.

— Я прощу вас, если вы выберете другое место.

По лицу девушки блуждала улыбка, неловкость молодого человека забавляла ее. По правде говоря, его общество было не так уж неприятно, как могло показаться в первый момент. Родолфо Фонтес, заметивший, что перспективы омрачены не полностью и шансы сохраняются, вновь обрел присутствие духа и сел напротив пассажирки, что, по его мнению, должно было казаться менее назойливым и между тем давало преимущества в разговоре.

— Вы едете одна?

— А вы нет? — последовал тотчас ответ.— Не думайте, что я беззащитна. Мне достаточно позвать проводника.— Ее слова звучали как оборонительный выпад, но она улыбалась.

— Это не потребуется,— ответил Родолфо и приподнялся.— Разрешите представиться: меня зовут Родолфо Гарсия Фонтес. Я адвокат. Учился на юридическом факультете в столице провинции.

— Очень приятно.

Она больше не обрывала его колкими фразами, нет, она даже улыбалась. Родолфо Гарсия Фонтес в душе тор-жествовал. Поездка в Араруну обещала быть весьма ин-тересной, возможно, это был добрый знак перед ею появлением в родном городе.

— Вы были знакомы с поэтом Кастро Алвесом?

Поезд не торопясь катил дальше по зеленым равнинам, и два молодых человека продолжали беседу, о которой вначале подумали, что она не выйдет за рамки обмена ничего не выражающими любезностями. Сеньорита и Родолфо Фонтес сидели друг против друга в залитом солнечным светом купе поезда, словно уже давно привыкли ездить вот так, вдвоем. Скованность в начале встречи сменилась спокойствием безоблачного разговора двух давних попутчиков.

— Нет, к несчастью, нет. Он скончался, прежде чем я поступил на факультет.

— Ах да, конечно. Вы знаете его стихи?

— Немного, например, вот это.— Родолфо закрыл глаза и смолк на мгновение, словно вспоминая строчки, которые в действительности знал наизусть. Кастро Алвес был поэтом, которого он высоко ценил. Родолфо начал читать:

Молодая дама, казалось, совсем не слушала стихи поэта, а в открытую смеялась.

— Я пленница банта в косе...

Родолфо старался оставаться серьезным, цитируя стихи дальше, но в конце концов и он, не выдержав, рассмеялся.

— Я говорю не о его романтической поэзии,— продолжала девушка,— а о тех стихах, содержание которых направлено против рабства.

Сеньорита посерьезнела. Родолфо кашлянул. Тема показалась ему не слишком заманчивой, чувствовалось, что разговор заметно становился все принужденнее.

— Меня крайне удивляет, что дочь одного из самых крупных рабовладельцев, которых я знаю, интересуется стихами об отмене рабства.

Сеньорита ранее представилась дочерью барона Феррейры, и Родолфо знал, с кем имеет дело. Ему с трудом удавалось скрывать свои истинные намерения. Внутри его самого раздирали два совершенно противоречивых начала. С одной стороны, он хотел завоевать расположение этой привлекательной особы, с другой — он не мог себе представить, что дочь крупного помещика поддерживает республиканцев и сторонников освобождения рабов. Это больно ранило его душу, тем не менее он решил воздерживаться от выражения своего мнения на этот счет.

— Я знаком с такими его стихами,— сказал он холодно,— но я никогда не тратил время на то, чтобы выучить их наизусть.

Теперь Сеньорита внимательно следила за ним.

— А что вы думаете об аболиционистах, борцах за отмену рабства?

Да, она умела повернуть разговор в нужное ей русло! Родолфо надменно откинулся на спинку сиденья и проговорил:

— Я считаю движение за отмену... потерей времени! И полагаю, что... нехватка черной рабочей силы на плантациях кофе и сахарного тростника, а также на хлопковых полях будет в значительной степени способствовать разрушению нашей экономики и ввергнет нас в нищету.

Его речи в защиту старых порядков недоставало силы убеждения. Тот, кто знал Родолфо, мог бы засвидетельствовать, что в других случаях он всегда выступает в лучших борцовских традициях и бескомпромиссно. Очень скоро Родолфо заметил, что его высказывания вызывают у собеседницы совсем не ту реакцию, которую он ожидал.

В дальнейшем они преимущественно молчали, но никто из них не прислушивался к громким разговорам остальных пассажиров в вагоне или стуку колес. Каждый углубился в свои мысли, и улыбки, которыми они обменивались, когда их взгляды случайно встречались, были скорее ничего не говорящими знаками вежливости.

С радостью ожидали на фазенде Араруны прибытия дочери владельца. Сильное нетерпение проявляла Виржиния, старая нянька Сеньориты.

— Она приезжает, Себастьян, наша девочка приезжает! — торжествовала она.

Однако Себастьян, служивший в господском доме домашним рабом, не собирался вторить ей.

— Твоя девочка, а не наша. Я ведь почти не знаю ее...

— Она, как цветок, и сердце у нее, как цветок. Мои глаза всякий раз омывает влага, стоит мне подумать о ней.

— И как это ты можешь принимать близко к сердцу дочь барона? Ребенка этого изверга...— Себастьян покачал головой.— Впрочем, я тоже по случаю ее приезда собирался приготовить кое-что. Я сходил на реку, хотел наловить для нее рыбы.— Он жестом подозвал Виржинию.— Лодка, которая всегда стояла на том месте, куда приказал ее спрятать Бруно, исчезла...

Виржиния с опаской оглянулась: ужасно, если кто-нибудь подслушает их разговор.

— И что? Разве кого-нибудь недостает в сензале рабов?

В сензале, где негры спали на соломе в течение короткой ночи, царило беспокойство. Был слышен гул голосов, взволнованное и боязливое перешептывание доносилось со всех сторон, но все перекрывало рычание надсмотрщика Бруно, оно, как эхо, раздавалось среди голых, чуть прикрытых известкой стен и заставляло трепетать все живое.

—