Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

На тренировках я вёл себя как обычно. Голос — командный, темп — ровный, внимание — на каждого. Серёга — двадцать пять отжиманий, без остановки, и на двадцать шестом — повалился на асфальт, раскинув руки, и лежал, и дышал, и улыбался в серое небо, и я не стал его поднимать, потому что мужик, который улыбается после двадцати пяти отжиманий, — имеет право полежать.

Паша и Костя бегали по три круга. Паша — молча, с тем мрачным упорством, которое заменяло ему все остальные эмоции. Костя — быстрее обычного, рвано, как будто убегал от кого-то, и я подошёл, и замедлил его: положил руку на плечо, правую, живую, и он — остановился, и посмотрел на меня, и в его глазах — что-то мелькнуло, вопросительное, и я покачал головой: не торопись. Бег — не побег.

Лёха тягал гантели и орал, что двадцатикилограммовые — для детей, а он — мужик. Я молча поставил перед ним двадцатипятикилограммовые. Он замолчал на секунду, посмотрел на них, потом — на меня, и ухмыльнулся. И взял. И сделал десять подъёмов. И на одиннадцатом — выронил, и гантель ударила по подлокотнику коляски, и звук — металл о металл — отдался по двору, как выстрел, и Паша — дёрнулся. Остановился. Закрыл глаза. Открыл. Побежал дальше.

Никто не прокомментировал. Потому что здесь — все знали, что значит звук, похожий на выстрел, и здесь — никто не объяснял, и никто не извинялся. Просто — закрыл глаза, открыл, побежал.

Миша — бегал. Четыреста метров — полный круг по двору. Молча, ровно, как метроном, и каждый раз на финише — стоял несколько секунд, переводя дыхание, и на его лице — тень. Не выражение — тень выражения. Предчувствие того, что выражение может появиться. Когда-нибудь. Если не спугнуть.

На четвёртый день — сеанс. Четверг, десять ноль-ноль.

Я вошёл в кабинет и первое, что увидел, — кактусы на подоконнике. Два. Мой, с мягкими иголками, — расцвёл. Бутон раскрылся: маленький, розовый, неожиданно яркий на фоне серого ноябрьского окна, как капля крови на белой бинтовой ткани. Её — стоял рядом, колючий и сухой, как солдат на посту, которому не положено цвести.

Она сидела в ближнем кресле. Я сел в дальнее — привычка, которая перестала быть тестом и стала ритуалом, а ритуал — это не контроль. Это — уют. Хотя это слово я бы не произнёс вслух.

— Кактус расцвёл, — вместо приветствия.

— Вижу.

— Ты знал, что он зацветёт?

— Нет. Продавщица в ларьке — если повезёт.

— Повезло.

— Ему — да.

Мы замолчали, и в этом молчании не было заряда, который копился три дня. Он разрядился. Куда-то. Может быть — в фотографию перчатки. Я отправил её в три ночи, потому что не мог спать, и стоял перед зеркалом, и смотрел на протез: силиконовые пальцы, ремешок, место, где моя кожа заканчивается и начинается чужая. И подумал: она просила снять. Я снял. Она не видит — но узнает. И тогда — сфотографировал перчатку и отправил. Не руку — перчатку. Потому что показать перчатку — это «я снял». А показать руку — это «смотри». И до «смотри» я ещё не дорос.

— Сон? — она перешла к делу, и карандаш — в пальцах, крутится, медленно.

— Пять часов.

Карандаш — остановился. На секунду. Потом — снова.

— Пять?

— Рекорд. Не аплодируй.

Тень улыбки. Она записала — коротко, два слова.

— Что изменилось?

— Не знаю. Может — тренировки. Может — устаю больше. Может — перестал бояться заснуть.

— Раньше — боялся?

— Раньше — заснуть означало увидеть. А видеть — не хотел.

— А сейчас?

— Сейчас — вижу реже. Не каждую ночь. Через две, иногда — через три. И просыпаюсь — быстрее. Раньше — выныривал по десять минут. Сейчас — три-четыре.

Она кивнула. Не записала — просто кивнула, и в этом кивке было то, чего я ни разу не видел на её лице в кабинете: облегчение. Маленькое, быстрое, которое она спрятала за профессиональным спокойствием. Но я — заметил. Потому что замечать — единственное, в чём я лучше неё.

Сеанс прошёл тихо, ровно, без прорывов. Она спрашивала о тренировках, о Мише (я рассказал — полный круг, четыреста метров, и она — чуть наклонила голову, и карандаш — замер), о том, что я делаю вечерами (ничего; нет — чай; нет — стою у окна и смотрю на двор, который выглядит так же, как мой, только чужой).

Когда вышел — сеанс закончился, и я спустился по лестнице, и на площадке второго этажа — остановился. Доска объявлений. Расписание тренировок — больше не пустое: «Пн, Ср, Пт, 07:00, инструктор — Ветров Г. С.» Кто-то написал от руки, синей ручкой, аккуратным почерком. Не Виктор Степанович — у него почерк как у врача, не разберёшь. Медсестра? Марина?

Рядом — рисунок Маши. Кнопка — на месте. Бумага — мятая, но держится. «Папа герой.»

Вышел во дворе. Тренировка — утром, сейчас — пусто. Скамейка, урна, пара окурков. Она вышла из здания через пять минут — с кружкой в руках, в куртке, накинутой поверх свитера, без шапки. Волосы — каштановые, спутанные от ветра, и она убирала их за уши тем движением, которое я уже запомнил и перестал отсекать.

Подошла к скамейке. Села. Не напротив — рядом. На расстоянии вытянутой руки. Кружка — в ладонях, пар поднимался и таял в холодном воздухе. Чай — чёрный, крепкий, я чувствовал запах: терпкий, горьковатый, совсем не как мой зелёный.

Молчали. И это молчание — дворовое, утреннее, ноябрьское — было другим. Не кабинетное, не терапевтическое. Просто — два человека на скамейке, которым холодно и которым некуда спешить.

Я посмотрел на неё и увидел то, что не мог не увидеть: круги под глазами — темнее, чем две недели назад. Скулы — резче, как будто лицо высохло, потеряло тот мягкий контур, который я запомнил на первом сеансе. Пальцы на кружке — тонкие, с коротко стриженными ногтями — подрагивали, и не от холода.

— Ты не ешь.

Не вопрос. Рапорт.

—