Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

— У меня — была, — Лёха посмотрел на окурок, повертел в пальцах. — До коляски. Катя. Медсестра, здесь, в госпитале, когда меня собирали обратно. Руки — маленькие, как у твоей. Тёплые. Она мне бинты меняла, и я — чувствовал, как пальцы — осторожные, мягкие. И думал: вот этими руками — можно. Не воевать, не разминировать. Жить.

Пауза. Лёха щелкнул окурком — точно, в урну, три метра.

— Она ушла. Через год. Не потому что плохая — потому что я. Потому что я решил, что безногий — это приговор, и нечего ей мучиться. Отпустил. Красиво, по-мужски. «Тебе лучше без меня.» Стандартная херня, которую мы все говорим, когда боимся, что нас оставят, и поэтому — оставляем первыми.

Он посмотрел на меня. В его глазах — живых, цепких — не насмешка. Забота. Тихая, мужская, которая выражается не объятиями, а фразой «рванёт».

— Не делай, как я, Ветер. Не отпускай первым.

Я смотрел на него. Лёха — в коляске, в шапке, с лицом, которое умело два выражения: ржать и не ржать.

— Лёха.

— Что?

— Спасибо.

Он поперхнулся дымом. Закашлялся. Выругался.

— Ветер, ты мне «спасибо» в жизни не говорил. Даже когда я тебя из-под завала тащил. До ранения, когда у тебя ещё обе были.

— Начал.

— Мать твою. Влюбился. Сапёр влюбился. Точно рванёт.

Я не ответил. Сунул руки в карманы — левую в перчатке, правую рядом с листком из тетради — и пошёл к метро. Считал шаги — по привычке, но на двести семнадцатом перестал, потому что Лёха — прав.

Не «влюбился» — слово слишком мягкое. То, что происходило, больше походило на разминирование: медленное, осторожное, с проверкой каждого провода, и с ощущением, что если ошибусь — рванёт, и на этот раз — не руку потеряю.

Но и не разминировать — не мог. Потому что мина — это она, и мина — это я, и между нами — провод, и провод натянут, и если перерезать — или тишина, или взрыв, и я, сапёр, который ошибся однажды, — не знал, какой.

Вечером — квартира. Стерильная, пустая, с турником в углу и двумя кружками на полке. Одна — моя, армейская, зелёная, с облупившейся эмалью. Вторая — четыре года «на всякий случай». Белая, безликая, из тех, что продаются упаковками по шесть штук.

Я достал вторую. Помыл — хотя чистая, потому что ею никто не пользовался, и пыль — единственное, что в ней побывало за четыре года. Поставил обратно — рядом с моей. Две кружки на полке. Одна — с историей. Другая — без.

Может быть — пока без.

Протез лежал на тумбочке — снятый, как каждую ночь. Перчатка — рядом, сложенная пополам. Я посмотрел на неё и подумал: завтра утром — надену. Потому что без перчатки в центре — ещё не готов. Потому что снять дома, перед зеркалом, в три часа ночи — это одно. Снять перед людьми — другое. И между «одно» и «другое» — расстояние, которое измеряется не шагами, а готовностью. И готовность — пока — не пришла.

Но «пока» — это слово, которое она мне вернула. «Пока — не навсегда.» И я — верил. Не ей — слову. Потому что слово — точное. И сапёр умеет ценить точность.

Протокол: не привязываться.

Протокол — аннулирован.

Новый протокол: готовить. Приносить. Молчать. Ждать.

Выполняю.

Миша не пришёл на тренировку в понедельник.

Я заметила — из окна, пересчитав ребят во дворе: Серёга, Паша, Костя, Лёха, ещё двое новеньких, чьи имена я путала, потому что оба — Андреи, оба — невысокие, оба — молчаливые. Миши — нет.

Глеб тоже заметил. Я видела, как он обвёл взглядом площадку, задержался на пустом месте у ограды, где Миша обычно стоял перед разминкой, и вернулся к группе. Ничего не прокомментировал. Продолжил. Но плечи — чуть выше, чем обычно, и шаг — чуть резче, и в голосе, долетавшем через приоткрытое окно, — нотка, которую я научилась слышать: тревога, придавленная командным тоном, как перчатка — придавленная поверх протеза.

Миша не пришёл во вторник.

Я позвонила. Один гудок, два, пять, восемь. Автоответчик — голос стандартный, безличный: «Абонент не может принять ваш звонок». Позвонила снова — через час. Тот же автоответчик. Написала сообщение: «Миша, как дела? Напиши, когда сможешь.» Нейтрально. Без давления. Без «я волнуюсь» — потому что «я волнуюсь» для Миши прозвучит как «ты кого-то обременяешь», а обременять — последнее, на что он способен, и первое, чего боится.

Третий звонок — вечером. Тот же результат.

Ответа не было.

Я открыла его карточку. Тонкая папка, серая, с номером: медикаменты (антидепрессант, сертралин, 100 мг, утром; снотворное — по потребности, рецепт обновлён два месяца назад), анамнез (попытка суицида — полгода назад, таблетки, не довёл, скорая, реанимация, две недели в стационаре), контакты (мать — Воронеж, звонит раз в месяц; отец — нет данных; друзья — нет данных). Одна строчка, от которой у меня внутри — лёд: «Социальная изоляция. Риск повторного эпизода — высокий.»

К вечеру вторника я сидела в кабинете, и внутри поднималось то, что я называла «профессиональной тревогой», — термин, который придумала сама, чтобы отделить тревогу за пациента от обычного человеческого страха. Профессиональная тревога — протокол: оценить риски, проверить историю, принять решение. Человеческий страх — это когда вспоминаешь, что полгода назад этот мальчик выпил две упаковки, и его откачали, и что с тех пор он ходит каждую неделю, и что молчание Миши — не тишина, а звук выключенного мира.

Позвонила Виктору Степановичу. Восемь вечера, он — в центре, как всегда.

— Миша пропал. Два дня. Не отвечает.

Пауза. Я слышала, как он дышит — ровно, тяжело, с тем лёгким присвистом, который появился год назад.

— Адрес есть?

— В карточке.

— Поеду с утра. Пошлю Колю из охраны.

— Я поеду сама.

— Одна — нет.

— Виктор Степанович.

— Марина. Одна — нет. Возьми Ветрова.

— Глеба?

— У него машина. И он — мужик. Если Мишка дверь не откроет — он откроет. И если там... — Виктор Степанович замолчал. Не произнёс «если попытка», не произнёс «если повторил». Потому что произносить — это делать реальным, а делать реальным — это допускать.

— Как ты?

Я не ответила.

— Понял. — Трубка — шорох. — Звони Ветрову.