Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Это… это неслыханно! — взорвалась она. — Как он смеет так говорить? Как ты позволила ему… эти намеки! Лиза, ты понимаешь, что он за человек? Он же хищник! Он тебя в порошок сотрет!

Я откинулась на кожаное сиденье, глядя в окно, на проплывающие мимо доходные дома с их бесконечными окнами и тайнами. До меня доходило: этот мужчина не просто хочет жену, он хочет победу. Счастья с ним не будет. Он не партнер, он диктатор. Если я проиграю, он закроет меня в золотой клетке и будет наслаждаться моим сопротивлением до тех пор, пока я не сломаюсь. И это придало мне сил. Внутри зажёгся тот самый холодный азарт, который помогал мне выигрывать самые гиблые тендеры.

— Софья, успокойся, — спокойно произнесла я. — Теперь ты понимаешь, о чем я говорила вчера?

Софья вдруг затихла. Она посмотрела на меня долгим, непривычно трезвым взглядом. Все её жеманство и правильность куда-то испарились.

— Да, — прошептала она. — Теперь понимаю. Тебе нельзя быть его женой. Он… он страшен, Лиза. Раньше я видела только его состояние и манеры, а сегодня… сегодня я увидела его зубы.

Я усмехнулась.

— Наконец-то ты прозрела. Или наша вчерашняя беседа только-только дошла до твоего сознания? Решила все риски взвесить?

— Не обижай меня недоверием, — Софья покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. — И не обвиняй в том, что я ищу только выгоду. Да, я боялась остаться ни с чем. Но сегодня я посмотрела на него твоими глазами… и мне стало по-настоящему страшно за тебя.

Я вздохнула и взяла её за руку.

— Вот и отлично. Значит, теперь мы в одной лодке. Нам нужно спасать газету. Это наш единственный шанс на свободу.

Софья молчала, переваривая услышанное, а я прильнула к окну. Петербург середины девятнадцатого века проносился мимо. Я видела кареты, слышала крики торговцев и чувствовала, как во мне растет новая Елизавета. Та, что больше не будет рохлей. Та, что заставит этот чопорный город играть по своим правилам. У меня есть четыре месяца. И бог свидетель: я устрою Столпянскому такой эмоциональный террор, что он сам запросит пощады!

Очередной день моей жизни начался с того, что я чуть не придушила Марфутку. Причина была проста: в этом чертовом темном времени «быстро собраться и выбежать по делам» — это квест, сравнимый с подготовкой ракеты к запуску на Байконуре.

Пока меня затягивали, шнуровали, припудривали и навешивали слои шелка и жёсткого кринолина, я успела в уме составить три контент-плана и один антикризисный манифест. За завтраком атмосфера напоминала посиделки в холодильнике. Софья ела свой блинчик с таким видом, будто это была подошва старого сапога, а Коко, мой бесценный поставщик сплетен, подозрительно косился на мой дорожный костюм глубокого изумрудного цвета.

— Лиза, ты снова куда-то намылилась? — пробормотал он, отправляя в рот кусок ветчины. — Отец вчера весь вечер сидел сам не свой. Он, кажется, всерьёз поверил, что ты в типографии наведёшь порядок. Хотя я бы на его месте ставил на то, что ты просто хочешь перекрасить стены в лавандовый.

Мне нравился его запал, нравилось это подтрунивание друг над другом. Это то, чего мне искренне недоставало, когда погиб мой настоящий брат. Наверное, именно поэтому я умилялась, находясь рядом с Коко, представляя, что на его месте сейчас мой Алексей.

Семья значила для меня много, но лишь та её форма, которую я знала: дочь, сестра, сначала в какой-то мере, а потом и полностью – добытчик. И эта знакомая мне модель давала сил. Как только я представляла себя матерью семейства, женой хозяина дома или доброй и заботливой бабушкой, мне плохело. Казалось, я лезу в совершенно незнакомое мне пространство, занимаю чужое место. Я считала себя самозванкой, даже когда представляла себя невестой.

Одарив Николя взглядом императрицы, снизошедшей до ответа холопу, я напомнила о том, что теперь и у него есть обязанности:

— Николай, если ты продолжишь упражняться в остроумии, вместо того, чтобы отправиться сегодня в этот ваш «Клуб» и узнать, кто именно проиграл состояние в карты на прошлой неделе, я заставлю тебя переписывать колонку объявлений. Стены в типографии останутся кирпичными, а вот репутация нашей семьи скоро приобретет совершенно иной оттенок.

Отец, сидевший во главе стола, молча кивнул мне. В его глазах читалась смесь отчаяния и призрачной надежды. Он сдал мне ключи от своего мира, и я не собиралась возвращать их бесполезными.

— Софья, — обратилась я к подруге, — сегодня мы едем к мадам Жюли на Невский. Мне нужно обновить гардероб, — именно от Марфы я узнала, кто шьет мне платья и самое главное – сколько они стоят.

Нет, одежда у меня была, но теперь я решила и сама заказать то, что хочу, и выйти в свет, чтобы посмотреть на этот «прайд» своими глазами. Мне нужно было хоть какое-то погружение в реальность. Ведь сидя на диване, ты точно не узнаешь, что в воздухе запахло горячим!

Софья икнула.

— Лиза! У нас долги, о которых знает уже половина города, а ты собралась заказывать новые платья? Это… это пир во время чумы!

— Это мои личные хотелки, дорогая, — я отставила чашку. — Мы не можем идти на войну в обносках. Нам нужно выглядеть так, будто мы только что купили этот город, а не заложили его Столпянскому. Собирайся.

Через сорок минут наша карета катила по булыжникам. Петербург в сентябре был суров: ветер с Невы норовил сорвать шляпку, а прохожие кутались в шинели. Ателье мадам Жюли располагалось в престижном месте, но, войдя внутрь, я сразу почувствовала: здесь пахнет не только дорогим парфюмом и французским шелком, но и деньгами.

В торговом зале было пусто. Пара манекенов в готовых платьях и еще пара в брошенных за работой с недошитым подолом сиротливо стояли в углах. Из-за ширмы доносились приглушенные всхлипывания. Я жестом велела Софье остаться у входа и решительно отодвинула портьеру.

Мадам Жюли, статная женщина с идеальной осанкой, сидела на низком пуфике, закрыв лицо руками. На столе перед ней лежали закладные и книга, исписанная нервным почерком, в которой, видимо, велась бухгалтерия.

— Мадам, — мягко произнесла я, — я пришла заказать платье, но, кажется, мне стоит сначала заказать чаю для хозяйки.