Безупречная репутация - Марьяна Брай

Отец поперхнулся чаем. Коко замер с куском булки во рту. Софья, отодвинутая от меня, больше не могла под столом выстукивать на моем колене морзянку, но взгляд ее максимально качественно передавал сообщение: «Прекрати немедленно, идиотка!».

Столпянский приподнял бровь. Мой вопрос о бабках явно не вписывался в его концепцию «беседы с невинной девой». Но шок быстро сменился азартным блеском в глазах.

— О, вы интересуетесь коммерцией? Неожиданно. Полагал, ваш круг интересов — это новые фасоны шляпок и… благотворительность.

— Деньги — это самая честная благотворительность, — парировала я, глядя ему прямо в зрачки. — Они позволяют помогать людям, не тратя время на фальшивые улыбки. Так что там с бизнесом?

— У меня есть хлопковые мануфактуры и кое-какое участие в железнодорожном строительстве, — он усмехнулся, присаживаясь напротив. — Вам это о чём-то говорит?

— Говорит о том, что у вас хороший инвестиционный портфель, — кивнула я, окончательно добивая окружающих использованием терминологии будущего. — Это внушает уважение.

Аркадий Викторович выглядел так, будто ему в чай внезапно добавили острый перец. Он был шокирован, но, черт возьми, ему это нравилось! Решив выбить его из колеи, я только усилила его интерес к себе. Это говорило о нашем госте только одно: он не гиена, он лев!

— Елизавета Платоновна, вы само очарование в своём новом амплуа, — он перевёл взгляд на отца. — Платон Сергеевич, я полагаю, нам не стоит затягивать. Зачем ждать? Свадьба в начале зимы была бы прекрасным решением всех… наших общих затруднений.

— Аркадий Викторович, — вкрадчиво начала я, подавшись вперёд, так, что наши лица оказались совсем рядом. — Зима — это так… суетно. Холода, метели, гости замёрзнут. Мы ведь почти не знаем друг друга. Вы же не покупаете акции… простите, долю в деле, не изучив отчётность? Давайте не будем торопиться.

Отец, почувствовав в моём голосе не страх, а какую-то новую, непонятную ему силу, робко вставил:

— Возможно… возможно, Елизавета права. До весны…

— А лучше до лета, — добавила я, ослепительно улыбаясь. — Летом в Петербурге такая чудесная атмосфэ-эра!

Столпянский резко поставил чашку на блюдце. Весь его лоск мгновенно испарился, обнажив сталь.

— Лето — это слишком долго, — отрезал он, и от такого голоса по комнате прошёл сквознячок. — Платон Сергеевич, вы ведь понимаете ситуацию. Векселя не ждут оттепели и приятной обстановки. Срок истекает. Либо свадьба в январе, либо к февралю вы будете искать жильё на окраинах. А ваша типография отойдёт мне за бесценок. Это мой ультиматум.

Он встал, поправил манжеты и посмотрел на меня. В его взгляде теперь было не только вожделение. Лев понял, что перед ним если не достойный противник, то прекрасная, сильная жертва, которая не сдастся в первую минуту, а заставит размяться, разогреть кровь, почувствовать себя охотником в полной мере. Я сама ошиблась в тактике. Стоило разыграть чахоточную и припадочную, склонную к болезням и депрессии инфанту, и тогда, возможно, ссылаясь на здоровье, удалось бы оттянуть на нужное время эту чертову свадьбу. Сама виновата!

— Даю вам неделю на осознание неизбежного счастья рядом со мной, дорогая Елизавета, — бросил он с уверенностью, поклонился отцу и вышел, не прощаясь. В столовой воцарилась тишина.

Отец закрыл лицо руками. Я понимала, что он сейчас чувствует: бессилие и унижение оттого, что не может обезопасить нас всех. И я его совсем не винила.

— Папенька, вы не отчаивайтесь. Есть у меня кое-какие идеи. И если они окажутся утопическими или не смогу их реализовать, то я соглашусь на брак. Не такой он уж и плохой человек, — чтобы подбодрить отца, соврала я.

Несчастных нам в этом доме не нужно. И если у меня есть хоть какие-то возможности успокоить близких, я это сделаю. Как делала всегда. Потому что люди, которые нас любят, не заслуживают боли.

Софья подвинулась и гневно засопела мне в ухо. А я сидела и думала: «Неделя. Семь дней на то, чтобы запустить в этом городе репутационную революцию. Вызов принят, господин мануфактурщик!».

Вечер опустился серой шерстяной шалью, пропитанной запахом печного дыма и волглого воздуха. Я допила свой остывший чай, на вкус напоминающий теперь сено, и направилась в библиотеку. Настало время прощупать почву нашего семейного банкротства. Библиотека пахла старой бумагой и воском. В моём детстве так же пахла сельская библиотека, в которой я проводила с мамой почти каждый вечер. Было там что-то волшебное: будто впитывая этот запах, ты начинаешь понимать скрытое.

Я постояла несколько минут незамеченной, закрыв глаза и словно проживая еще раз счастливые минуты детства. Потом прикусила губу, чтобы вернуться в реальность, которая больше походила на сон.

Отец сидел в глубоком кресле, обложенный стопками газет, как инженер на груде чертежей рухнувшего моста. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня — каждая морщина глубиной с каньон. Он подпёр голову руками и казался спящим.

— Папа, не спишь? — я тихо подошла и заглянула через плечо. Он вздрогнул, но тут же мягко улыбнулся, протягивая мне пожелтевший лист.

— Вот, Лизанька. Смотри. Это наш первый выпуск. Сорок второй год. Какой шрифт, какой набор! Я тогда верил, что мы станем голосом совести Петербурга. Мы освещали открытия, трезвонили о самых ожидаемых в столице балах…

Я взяла в руки «Светский Петербург». С точки зрения современного пиарщика — это была катастрофа. Верстка «вырви глаз», колонки текста длиной с Транссибирскую магистраль. И ни одного заголовка, способного заставить читателя хотя бы проснуться, не то что купить номер.

Но я смотрела на человека, который стал мне отцом, и чувствовала странный укол в груди. Он горел этим. Он был профессионалом-фанатиком: из тех, кто готов сдохнуть на рабочем месте, лишь бы шрифт ложился ровно. Я ведь и сама такая. В той жизни мой телефон не умолкал даже в душе, а стратегия продвижения захудалого бренда была для меня важнее личной жизни, которой, собственно, и не было. Семья? Дети? На эти темы я наложила вето еще в тридцать. Работа была моей единственной истинной религией.

И сейчас, глядя на Платона Сергеевича, я видела своё отражение: только почти три столетия назад, в мужском варианте и с бакенбардами.

— Красиво, пап, — я искренне коснулась его