Любимица Жнеца - Афина Шторм

Коридор выводит в самую старую секцию корпуса, целиком снятую с дрейфующей спасательной шлюпки ишани — той самой, на которой прабабушка моей прабабушки спаслась во время Падения. Здешние фрески не нарисованы — они вырезаны, линия за линией, руками тех, кто мёртв уже три сотни лет. Долгие годы я тайно ухаживаю за ними: меняю перегоревшие лампы, подправляю покосившиеся панели — так ухаживают за могилой, которую не можешь позволить предать забвению и тлену.

— Это всё, что от нас осталось… — с горечью произношу я. — От тех, кем мы были до того, как великие державы, развязавшие войну, решили, что мирный народ, владеющий древними технологиями, станет куда сговорчивее, если его поджечь.

Тея медленно проходит вдоль стен.

— Расскажи мне всё, — просит она. — Не ту версию, которую ты скармливаешь экипажу.

И я рассказываю. О том, как ишани не создавали ничего, что могло бы убивать, и потому верили, что никто не станет убивать их. О том, как фракции в начале войны — я даже не знаю всех их названий, они не сохранились, осталась только рана — раздували старый внутренний конфликт, пока он не перерос в бойню, а затем явились в качестве миротворцев в мир, слишком сломленный, чтобы им отказать. О том, как выжившие из нас бежали в Пустоши, и как Пустоши довершили начатое войной, превращая наши тела — изнуряя голодом поколение за поколением — в серых, закованных в броню тварей, которыми матери пугают детей перед сном.

— А потом мы творили ужасные вещи, — добавляю я, потому что Алтея должна знать и это, и потому что я не позволю ей любить ложь. — Когда мы умирали от голода. Я не стану притворяться, что Жнецы были лишь жертвами. Кое-чего из того, что внушает ужас галактике, мы научили её бояться собственными руками. Я и сам приложил к этому руку.

— Я знаю, — отвечает она. — Я видела, как ты вывел нас из того потока. Я прекрасно знаю, на что ты способен.

Тея останавливается перед самой древней резьбой с изображением матери, на чьём лице застыла надежда, и тянется ко мне — на этот раз не к моим рогам, а к лицу; её большой палец скользит по моей острой скуле.

— Я не прошу тебя быть воплощением нежности. Я прошу тебя перестать верить в то, что тебе больше ничего не позволено.

Всю свою жизнь я нёс это горе в одиночку. Я открываю рот, чтобы сказать Тее, что теперь она тоже не одна со своим горем, что я люблю её, люблю с тех пор, как на нас обрушился поток астероидов, а может, и раньше… и замолкаю, как всегда замолкаю, потому что стоит мне произнести это вслух, и галактика услышит, а галактика забирает всё, что я люблю.

И мы стоим в свете того, чем когда-то был мой клан, и я почти произношу эти слова. И даже здесь, даже сейчас, я не могу полностью заглушить тот холодный голос, который не покидает меня с тех пор, как я вышел из релейной комнаты, — голос, который знает: из моего корабля в космос ушёл сигнал, и то, что он нёс, всё ещё летит сквозь пространство, ищет руки, для которых предназначен.

Я обнимаю Тею, согревая её своим светом, и велю голосу подождать. Он ждал так долго. Пусть подарит мне хотя бы этот миг.

Мы летим прямо в шторм, потому что шторм — единственное место в этом регионе, куда охотники за нами не сунутся.

Это звёздный шквал — вихрь из заряженного газа и обломков размером с луну; он испускает радиацию, ослепляющую датчики, и молнии, способные испепелить корпус корабля насквозь, начиная с обшивки. Сарен ведёт нас туда так, как входят в горящее здание, чтобы оторваться от преследователей: намеренно, и только потому, что альтернатива — наихудший вариант.

Корабль начинает понемногу разваливаться на части изнутри, и эти мелкие поломки в сумме дают большую беду. Свет мигает. На две палубы ниже выходит из строя магистраль системы охлаждения. А затем корпус реактора выдаёт сигнал тревоги, от которого меня бросает в дрожь: я целый месяц слышу, как Кэйлис проклинает этот звук.

— Нарушение герметичности, кормовой уплотнитель! — кричит он, уже срываясь с места. — Если уплотнитель сорвёт, мы потеряем реакторный отсек! А может, и весь корабль…

Я бегу следом. Никто не просит, но я бегу. Пробоина — тонкая, как волос, трещина в древнем сварном шве, из которой сочится нечто такое, от чего воздух начинает отдавать жжёной спичкой. Ручной зажим требует участия двоих, а места там — только на одного. Мы втискиваемся внутрь плечом к плечу: я придерживаю уплотнительную пластину, пока Кэйлис затягивает болты. Шторм сотрясает корпус, свет гаснет, и мы заканчиваем работу в полной темноте, на ощупь — наши руки движутся вместе, — пока вой сирены не сменяется глухим гулом, а воздух не перестаёт отдавать мертвечиной.

— Готово, — выдыхает Кэйлис. — Тея, мы справились.

И тут коридор заливает аварийная пена из лопнувшей трубы выше по отсеку, связь обрывается, и на несколько минут остальной экипаж корабля остаётся в неведении, выбрались ли те двое, что спустились в реакторный отсек, или нет.

Когда я, вся в пене и дрожа от холода, вываливаюсь в коридор, там уже стоит Сарен.

Я никогда не видела, чтобы его лицо выражало нечто подобное. Капитана просто нет. Остался лишь кто-то ранимый и очень юный — существо, которому сказали, что тот, кого он любит, мёртв, и которое где-то в глубине души уже начало с этим смиряться. Сарен преодолевает разделяющее нас расстояние в два шага, отрывает меня от пола и прижимает к себе. Ему всё равно, что вся дежурная смена стоит рядом, ему наплевать, что он выставляет напоказ единственную слабость, которую капитан-Жнец не может себе позволить, — он просто сжимает меня в объятиях так крепко, что после останутся синяки, прижимается губами к моим волосам и шепчет моё имя, словно проверяя, не забыл ли, как оно звучит.

Экипаж всё видит. Этого уже не развидеть.

За плечом Сарена я замечаю в конце коридора Терина. Он стоит неподвижно и смотрит, как его капитан теряет самообладание из-за какого-то человека. Я вижу, как он что-то