Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
— Не то, говоришь? — слабо переспросил отец. — Именно! — уверенно отрезал сын. — Я вам подыщу занятие по душе. Коли будете меня слушаться, не скажу, что сразу в министры выйдете, но в нашем городе человеком будете заметным.
— И что же это за ремесло? — заинтересовался старик. — Пока не придумал, — Алёша развел руками. — Но лекарь велел вам месяц в покое лежать. Вот за этот месяц я всё и обмозгую. А теперь — за трапезу.
Глядя на суетящегося сына, Николай Павлович подумал: «Пусть я и никчемный человек, зато сын у меня — золото. С таким не пропадешь».
Алёша засучил рукава. Годы самостоятельной жизни не прошли даром: он ловко замесил тесто, раскатал его в тонкий блин и нарезал ровными лентами. Достал одно яйцо из корзинки Настасьи, взбил его и поджарил тонкий омлет, который тоже превратил в золотистую соломку. Вскоре перед отцом дымилась миска чистой, ароматной лапши.
Николай Павлович съел ложку и одобрительно кивнул: — Славно, Алёшенька. Легко и сытно. — Он вдруг замер. — Покойная матушка твоя, помнится, всегда в такую лапшу лук крошила… — Знаю, батюшка, — не отрываясь от своей порции, глухо отозвался Алексей.
Едва они закончили завтракать, в дверь постучали. На пороге стоял вчерашний слуга в синем армяке. За его спиной двое молодцов держали тюки с новенькими одеялами, подушками и корзины со снедью.
— Это вам от господ причитается, — поклонился слуга. — Лобков велел передать: отныне всё ваше содержание дом на себя берет.
Алексей пригласил их войти, хотел воды поднести, но те вежливо отказались — дел, мол, невпроворот. Когда они ушли, Николай Павлович заволновался: — Алёшенька, негоже это. Нельзя у них милостыню брать! Мы же Морозовы!
— Это не милостыня, а распоряжение старших, — покачал головой Алексей. — Вы, батюшка, сначала на ноги встаньте. А там мы вместе придумаем, как на свой хлеб перейти и из этой конуры съехать.
Видно было, что юноша всё для себя решил. — А как же долг? — не унимался старик. — Одним долгом больше, одним меньше… — ответил Алексей. — Сочтемся со временем. Главное сейчас — выжить.
Глава 21
Визит Глаши
К полудню Алексей уже подумывал, не приняться ли снова за готовку, как вдруг в дверь опять постучали.
На пороге стояла Настасья. Она держала поднос, на котором дымилась чашка наваристой ухи и лежала горка белого хлеба. — Мы тут к обеду сготовили лишнего, — проговорила она, косясь на Николая Павловича, — подумали, барину вашему несподручно самому за припасами бегать. Кушайте, не брезгуйте, еда простая, домашняя.
Николай Павлович уставился на неё так, будто она превратилась в сказочную птицу Сирин. Он недоумевал: «Что же это, я всего один день в беспамятстве пролежал, а мир перевернулся? Морозовы из главного дома вдруг расщедрились, а Настасья, что вчера волком смотрела, в добрую соседку обратилась? Что за магия в этом мальчишке?»
Алексей, не зная о думах отца, весело принял поднос: — Вот спасибо, Настасья! А я-то всё голову ломал, чем батюшку кормить.
Настасья расплылась в улыбке: — Лишь бы молодому господину по вкусу пришлось.
Алексей покачал головой и, видя, что она собирается уходить, окликнул: — У нас тут провизии — на целый полк. Возьмите-ка половину овощей да мяса себе, Настасья Петровна.
У той аж глаза загорелись, когда она увидела говяжий окорок и свежую зелень, принесенную утром. Но для приличия она поотнекивалась: — Что вы, что вы! Это же барину для поправки… Нельзя нам…
И поспешила прочь, покуда соблазн не стал слишком велик.
Алексей обернулся к отцу: — Батюшка, еды тут столько, что за месяц не съедим. Овощи да мясо в такую жару быстро сойдут, лучше соседям раздать.
— Врагу — камень, другу — жемчуг, — наставительно процитировал Николай Павлович, но было видно, что он очень доволен переменами.
Едва Алексей спустился во двор, чтобы отдать часть продуктов Настасье, как увидел Глашу. В руках она сжимала небольшой сверток. Это была его главная «кредиторша», и Алёша поспешил откланяться: — Доброго здравия, Глафира.
Та от его вежливости совсем растерялась. — Не стоит, не стоит… — пролепетала она. — Я вот… зашла проведать Николая Павловича.
— Так пройдите наверх, — предложил Алексей. — Ой, нет, не буду мешать отдыху барина, — Глаша покраснела до корней волос. — Давайте лучше здесь, в беседке, перемолвимся.
Они прошли в старую беседку, густо усаженную вьюнами. Сейчас они цвели нежным фиолетовым цветом, свисая вниз, точно роскошный водопад. Глаша завороженно смотрела на цветы, а Алексей, как истинный студент, всё испортил: — Это потому они так густо висят, что старые соцветия опадают и дают дорогу новым.
— Тьфу на вас, никакой в вас романтики! — Глаша надулась и сунула ему в руки сверток. — А ну, примерьте!
Внутри оказался новенький сюртук из отличного сукна небесно-синего цвета и шелковый шейный платок. — Где вы это взяли? Это же целое состояние стоит!
— Купила… ага, купишь такое! — буркнула Глаша. — Примеряйте живо, некогда мне.
Алексей смутился: — Я ведь не мыт, запачкаю еще… — Примеряйте, кому сказано! — Глаша топнула ножкой. — А не то заберу и на портянки изрежу!
Алёша сдался. Он сбросил свой старый, рваный армяк. Глаша ахнула, отвернулась и закрыла лицо руками. — Бесстыдник! — выдохнула она, чувствуя, как горят щеки. А сама подумала: «Надо же, какой беленький, настоящий книжник».
Алексей быстро накинул обнову. Сюртук сел как влитой. Когда Глаша обернулась, она лишилась дара речи. Перед ней стоял не нищий сирота, а статный дворянин. Синее сукно подчеркивало бледность лица и его тонкие, благородные черты. Взгляд его был так ясен и глубок, что в нем можно было утонуть.
Это был настоящий столичный щеголь, только волею судеб заброшенный в провинцию.
Глаша стояла как вкопанная. В её душе смешались восторг и… какая-то горькая печаль. Она поняла, как сильно он от неё отличается. — Ну что… можно снимать? — спросил Алексей.
— А?.. Да, снимайте, — Глаша очнулась, её лицо стало совсем грустным.
Алексей аккуратно сложил сюртук и протянул ей, надеясь, что она сейчас скажет: «Оставь себе». Ему безумно понравилась эта вещь. Но Глаша, будто витая в облаках, молча забрала сверток. — Ну, я пойду… — и она поспешно скрылась за воротами.
Алёша остался стоять с открытым ртом. «Это что же, просто так, нарядиться дали? Ну и пойми этих женщин!»
Делать нечего, он натянул свои лохмотья обратно и побрел домой, думая зайти к Настасье — пускай хоть дыру на локте заштопает, а