Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина
Вот и сейчас: я слышу крики, шум, возню, вижу в иллюминатор зловещие отблески, чувствую, как содрогается палуба от пушечных залпов, вот только теперь там, за дверью, не пьяный Джо, а сотни головорезов. Каюта изнутри запирается на хлипкую задвижку, и даже мне понятно, что достаточно одного удара ногой, и она разлетится в щепки. В комнате не находится ничего, что может мало-мальски сойти за средство самообороны — только поднос с остатками ужина. Не вилкой же мне в глаз пирату тыкать, в самом-то деле. Идея-то неплоха, но я понимаю, что мне на подобное действие не хватит решимости.
А вот при взгляде на винную бутылку мне немного легчает. Я торопливо делаю пару глотков для поднятия боевого духа, остатки выливаю, а бутылку обхватываю нежно, как мать — новорожденное дитя. И заползаю в угол за дверью. Хороший вариант — меня не заметят, подумав, что каюта пуста. Плохой вариант — мне придется стукнуть бутылкой того, кто войдет в каюту. Худший вариант — это мне не поможет.
Господи, как же страшно! И как невыносимо ждать исхода битвы! В каюте слышится чье-то тонкое подвывание, и я замираю, отчаянно прислушиваясь, пока не понимаю, что вою я сама. Тогда я вцепляюсь зубами в край шарфа, чтобы не так стучали зубы и чтобы хоть как-то сдерживаться. За стеной, тем временем, звук меняется. Сначала глухой удар, от которого содрогается борт, потом — по нарастающей — топот ног и лязг мечей. Значит, корабли сблизились, и пиратам удалось перебраться к нам? Сейчас я готова молиться всем богам сразу — и земным, и свергнутым стихийным, потому что…
Под сильным ударом дверь отлетает в сторону и со всего маху бьет меня по лицу. Стоять-то было уже невмоготу, и я просто сползла по стенке на грязный пол, усевшись на подвернутые ноги. Лицо сразу заливает чем-то липким и горячим, поэтому, растерявшись от боли, я не сразу вспоминаю про бутылку. А дверь отлетает снова и в каюте бухают тяжелые сапоги. Я, затаив дыхание, скольжу спиной по стене, пытаясь подняться. Сейчас они увидят, что здесь нет ни сундуков с украшениями, ни карт, и уйдут. Уйдут!
Когда дверь отлетает в сторону, я визжу так, что, должно быть, перекрываю шум битвы, и это дарит мне спасительные две секунды. Пока огромный бородатый мужик оторопело смотрит на меня, я размахиваюсь и бью. Не совсем по голове, но бутылка разбивается, и теперь уже раздается его рев, когда осколки врезаются в кожу. Он даже не пошатнулся, не говоря уже о том, чтобы рухнуть в обморок! И тогда я изо всех сил отпихиваю его, и выскакиваю из каюты.
И практически сразу же упираюсь в Дэгу, спешащего навстречу. Ему хватает минуты, чтобы оценить ситуацию. Вывернув запястье, он забрасывает меня себе за спину и… Я не успеваю зажмуриться, когда его меч, как нож в масло, входит прямо в грудь моего преследователя, который ринулся следом. Меня стошнило тут же, в узком проходе. Из разбитого носа, по-прежнему течет кровь, волосы растрепались, закрывая мне глаза, поэтому Дэгу, вновь схватив меня за руку, тащит за собой, как тряпичную куклу.
Наверное, это было самое долгое и мучительное путешествие в моей жизни: путь между бочонков и непонятных обломков, по липкой от крови палубе, мимо отчаянно сражающихся людей. В какой-то момент я просто закрываю глаза, не в силах смотреть на ужасы резни и смерти. Потом Дэгу дергает меня, наматывая на руку какую-то веревку.
— Вниз, поняла?! Крепко держи и вниз!!
Потом я куда-то лечу, и веревка сдирает мне кожу на запястьях. Потом меня пребольно бьет ребрами об борт, а потом я падаю на деревянные доски, неустойчиво пляшущие на волнах. Через мгновение Дэгу оказывается рядом, что есть силы отталкивается веслом от борта, и мы скользим в темноту. Лодка! Мы сбежали на лодке! Я успеваю еще увидеть отдаляющуюся панораму: два корабля, между которыми перекинуты мостки и крючья, силуэты людей на фоне разгорающегося марева, а потом отворачиваюсь.
Я бы предпочла забытье, но обморок не приходит. Я просто затыкаю руками уши и сползаю на дно лодки, пытаясь отгородить сознание от того, что происходит. Дэгу гребет изо всех сил, не снижая темп, пока корабли остаются далеко позади и нас обступает спасительная темнота.
— Ничего, милая, — говорит Дэгу, — это не страшно. Уже не страшно.
К утру туман такой плотный, что, кажется, его можно раздвигать руками, как шторы. Я продрогла до костей, но все же нахожу в себе силы, чтобы свеситься за борт и как следует смыть с лица засохшую кровь и остатки блевотины. Осторожно трогаю нос, он жутко распух и болит, но, кажется, не сломан. Плащ остался в каюте, поэтому я разматываю с шеи шарф и пробую укутаться в него, как в палантин. Но шарф тоже пропитался сыростью, и совсем не греет.
Погони за нами нет, и Дэгу уверяет, что скоро мы пристанем к берегу. Очень хочется пить, и я пытаюсь выжать из шарфа в ладонь хоть несколько капель, но это — ничтожно мало, чтобы утолить жажду. У меня болит разбитое лицо, болят руки, ребра, ноги, ноет каждая клеточка тела, но я терплю. Невозмутимое выражение на бледном лице Дэгу удерживает меня от истерики.
— Они увидели разворот бабочки, — вдруг говорит Дэгу. — Изнанку ее крыльев в небе. Это не опасно, а для пиратов всегда знак — после визита бабочки остается только подойти и подобрать то, что осталось от ее жертвы. То, что мы уцелели, стало для них неожиданностью. Уверен, наши отобьются, пусть даже и с потерями.
— Зачем же мы тогда… — я умолкаю на полуслове.
Дэгу, по сути, спас мне жизнь, и вопрос о том, зачем мы сбежали, выглядит неуместно. Но поздно, он уже услышал:
— Самое главное, Селина, — доставить тебя к князю. — Я же видел, ты