Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Это же Софья, — растерянно моргнул отец. — Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!

Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и лёгкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме. Не считая, конечно, меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.

— Так, — я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. — Давайте проведём короткую летучку. Значит, я — Лизавета?

Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.

— Это — мой отец с бакенбардами. Это — брат-паразит Коко. Это — Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях дрожит Марфутка, которая явно ждёт, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?

— Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, — хмыкнул брат. — И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.

Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника — плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас — прямой путь в «жёлтый дом». А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.

— Как меня зовут полностью?

— Елизавета Платоновна Вторая! — со всей серьезностью ответил «батюшка».

— Вторая? — удивилась я, поскольку имя Елизавета я носила все свои почти пятьдесят лет, а вот фамилия моя была «Первая». Да, родители мои – те ещё шутники. Но в жизни это имя очень помогало и даже давало понять, что шутки со мною – плохая затея!

— Значит, братец мой – Николай Второй? — внутри меня назревал такой хохот, что сжимавший туловище корсет уже не выдерживал.

— Всё так, — вставила Софья, всё ещё присматриваясь ко мне, как к диковинной зверушке.

Из чего я сделала выводы, что надо сбавить обороты, а то не доживу до полного выяснения вводных: увезут лечить током и ледяной водой. Хотя… тока тут может ещё не быть!

— А год сейчас… какой? – спросила я вкрадчиво.

— Одна тысяча восемьсот пятидесятый, — пролепетал «батюшка».

В голове проскакали даты, и я, боясь ошибиться, предположила все же, что время Николая Первого… Значит, семейка тоже с «изюминкой»…

— Через пару Александров, ты, Николашенька, очумеешь от удивления, — прошептала я себе под нос. — Если это, конечно, не сумасшествие или… кома, в которой нахожусь сейчас под забористыми препаратами.

Я почувствовала, что у меня начали трястись руки...

— Выйдите все, — сказала я тоном, которым обычно закрывала совещания по кризисному пиару. — Марфутка, ты останься. Будешь работать моим поисковиком.

— Кем-кем, барышня?! — пискнула горничная, роняя на пол полотенце.

— Обучать буду на ходу, — отрезала я. — Папенька, Коко, Софья , идите по своим делам. Жива я и, вроде даже, здорова. Помоги корсет снять, Марфа, а то не вдохнуть, как говорится, и не… это.

Отец, выглядящий так, словно его только что помиловали, поспешно потащил Коко за рукав к выходу. Софья задержалась в дверях на секунду, окинула меня долгим взглядом и молча кивнула. Она мне уже нравилась. Редкий тип понимающего зрителя.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к зеркалу и подмигнула своему новому отражению:

— Ну что, Лизавета Вторая, — прошептала я, — посмотрим, как девятнадцатый век прожуёт и переварит современную акулу!

Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Забаррикадировавшись в своей комнате, напоминающей больше филиал Эрмитажа с запахом нафталина. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле». Это пугало меня до икоты.

Единственным источником связи с реальностью стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей: из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочка́ми». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.

— Ой, барышня, ну и напугали вы нас! — причитала она, яростно взбивая подушки. — Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило: гладь, как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.

Я слушала поток информации, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело было чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.

— Марфуш, — подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, — а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, а кто на подхвате?

Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:

— Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?

— Проверяю тебя, говорю же! — отрезала я тоном начальника отдела кадров. — Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.

Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы — дворяне «средней руки, с уклоном в левую нижнюю». Что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами - мной и этим Коко. И что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.

Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной и уютной на деле, что защемило в груди.

Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти, была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролётки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив монументален и мрачен, но на первом этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».

Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и