Дочь его врага - Виктория Богачева

Автор заметки называл это «подвигом, равных которому северная кампания не знала».

«Командующий не побоялся отдать жизнь за подчинённого».

Из третьей вырезки я узнала, что отец был награждён орденом Золотого Дракона. А вместе с ним и ректор, Конрад Эшворт. Были отмечены его «стойкость и мужество при выполнении боевой задачи в условиях полного окружения».

Я отложила газеты и развернула ткань с магическими слепками памяти.

На первом был молодой отец. Таким, каким я плохо его помнила, потому что тогда была очень мала. Он позировал в парадном мундире, с орденом на груди. Но на лице почему-то не было улыбки, наоборот, оно казалось хмурым, даже мрачным. Как будто ему сказали что-то очень плохое за миг до того, как был сделан слепок.

На втором я увидела троих.

Вновь молодой отец, но уже без мундира, а в полевой форме, грязной и рваной.

Мужчину рядом с ним я узнала не сразу, но потом всё же увидела знакомые черты.

Возле отца стоял Конрад Эшворт.

Половину его головы закрывала повязка, и смотрел он таким лютым взглядом, что у меня невольно сжалось что-то в животе. Захотелось отвернуться и поскорее отложить слепок в сторону.

А между ними, в полевой каталке на колёсах, полулежал ещё один человек. Моложе Эшворта, но с такими же тёмными волосами, скулами и строением лица. Сходство не оставляло сомнений. На слепке запечатлён Дариус Эшворт, о котором прежде я никогда не слышала.

Он был укрыт до подбородка и смотрел куда-то в сторону, и на лице его застыла гримаса боли.

Зачем вообще делали слепок памяти в таких условиях? Старший брат выглядел так, словно находился в шаге от смерти. Младший — почти при смерти. Да и мой отец измучен, ранен. При внимательном изучении слепка я заметила у него повязки.

А третий слепок я рассмотреть не успела.

Потому что дверь в кабинет открылась.

Я вскочила так резко, что стул отлетел к стене, а газетные вырезки и магические слепки посыпались с моих колен на пол. Один из слепков ударился о камень и заскользил по нему, остановившись прямо у порога.

У ног Эшворта.

Он стоял в дверях и смотрел вниз, на слепок, который лежал изображением вверх. Три человека: он сам, его брат в каталке, мой отец. Потом поднял глаза на меня. Потом заметил разбросанные на полу газетные вырезки.

Эшворт резко закрыл дверь и повесил магический замок.

— Что ты делаешь?

— Я...

— Что. Ты. Делаешь.

Каждое слово звучало хлёстким ударом. Я вздрагивала, словно от пощёчин.

— Ты рылась в моих личных вещах! В том, что тебя не касается...

— Меня не касается? — справившись с замешательством, я вскинула голову. — Это мой отец на том слепке!

Эшворт беглым взглядом окинул свой кабинет, подмечая каждый не до конца задвинутый ящик и каждый тронутый документ. Я не успела вернуть всё на места, слишком увлеклась газетными статьями и слепками.

— Что ты искала?! — он развернулся ко мне. — Грязь на меня? Кто-то приказал тебе? Или ты просто развлекалась от скуки, пока я...

— Мой отец спас твоего брата! — выкрикнула я ему в лицо, потому что больше не могла держать это в себе. — Он вернулся в ущелье и вытащил его! Там написано! В газетах, которые ты прячешь за шкафом, написано, что он герой!

Эшворт застыл на мгновение и коротко, хрипло рассмеялся, качая головой, словно не мог поверить в то, что услышал.

— Герой, — выплюнул он. — Герой.

— Вчера за ужином я думала, что мой отец убил твоего брата. Я думала, что он погиб в том ущелье. А он жив, и спас его мой отец, и ты...

— Замолчи! — Эшворт ударил ладонью по столу, и звук разнёсся по кабинету.

Я вздрогнула, но не отступила.

— Ты ничего не знаешь, — процедил он сквозь зубы. — Ничего.

— Тогда объясни! — я почти кричала, и мне было всё равно, что за дверью мог кто-то стоять. — Я ничего не понимаю! Он мой отец, и газеты называли его героем, а ты — чудовищем, и вчера за ужином сказали, что он бросил людей на смерть, а сегодня я узнаю, что он спас твоего брата, и я не знаю, кому верить. Не знаю!

Эшворт посмотрел на меня. Его ярость немного утихла, пусть во взгляде по-прежнему пылал огонь.

— Сними это, — сказал он вдруг.

— Что?

Ректор шагнул ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но он был быстрее. Его рука метнулась к моей шее, сомкнулась на цепочке амулета и сдёрнула медальон через мою голову. А следом с меня слетела и иллюзия Бастиана Фалька.

Эшворт держал амулет в кулаке и смотрел на меня. Затем наклонился и поднял с пола слепок, на котором был изображён с братом и моим отцом, и поднёс его к моему лицу.

— Дариусу в тот год исполнилось восемнадцать лет, — сказал он изменившимся голосом.

Если бы не видела его перед собой, подумала бы, что говорю совсем с другим человеком.

— Он не остался в академии адъютантом, а попросился служить. Хотел, чтобы наш отец им гордился... — Эшворт криво ухмыльнулся. — Дариус попал в хороший отряд, там были одни мальчишки, и их берегли. Но Рихард Блэкмор всегда плевал на «сопутствующий ущерб». Так он называл жертв своих безумных приказов, за которые потом получал награды.

Я замерла, затаив дыхание. Даже сердце, казалось, стало биться тише и медленнее. Эшворт смотрел мимо меня. Он словно говорил сам с собой и вглядывался в бездну дурных воспоминаний.

— Твой отец отправил отряд Дариуса в ущелье, из которого не было выхода, а потом приказал отступать и не предупредил нас. Тридцать человек. Совсем ещё дети...

Эшворт отступил от меня и положил стиснутые кулаки на письменный стол, навалившись на них всем телом. Руки его напряглись, как и плечи, как и он сам.

С усилием я сглотнула горечь, которой наполнился рот. Я верила ему, — поняла я с ужасом. Я верила каждому его слову и даже захотела, чтобы он замолчал.

Потому что правда об отце могла стать невыносимой.

— Да, Рихард Блэкмор спас Дариуса... но лишь потому, что я очнулся после ранения и спросил, где мой брат. Так он узнал, кого отправил умирать. Прежде он никогда не интересовался именами