Император драконов. Найти и спасти истинную - Надежда Фатеева

— О да, ваш регламент — это рука, которая иногда душит, хватая за горло,— отзываюсь. — Потому что ей удобно называть этот захват «уверенностью и порядком».

Я чувствую, как Лиза напрягается, но молчит. Это не пустота. Это тишина, из которой рождаются её новые слова. Она не смотрит ни на меня, ни на него — смотри на золотую нить, как реставратор смотрит на треснувший лак на старинной вещице. Она знает где «надсечь», где «подложить», где просто «подышать, чтобы клей накрепко схватился».

— Элиза, — зовёт её Ордо мягко, как звали бы ребёнка от окна дома. — Посмотри ещё.

Сцена меняется. Угол снимающей «камеры памяти» ниже — на уровне детских глаз. Крупно — рука мальчика, белая и тонкая. Ногти обломаны. Внутренняя сторона ладони — глубокий порез. Запекшаяся капля крови. Девочка ещё не падает. Они оба остаются на ногах, но в этом «остались» — поражение. Если бы рука была там на долю секунду раньше. И голос взрослого — где‑то вдалеке, как будто он говорит сквозь вату: «Не бегаем, осторожно, дети».

Лизины пальцы, сложенные на груди, шевелятся, но не размыкаются. Браслет на запястье — янтарь, мой, тёплый. Ветер пробует сорвать слог у самой её ключицы. Она дышит — ровно, на счёт, как я её учил.

— Я не спорю, что ваша душевная боль – это обнаженная правда, — говорит она тихо, но золото ловит её тембр первым. — Я спорю с тем, что вы ею подменяете наш голос.

— Ваш голос прекрасен, — кивает Ордо. — Но и опасен. Прекрасные вещи опасны, если ими не умеют пользоваться. Игла из чувств может лихо штопать и тут же снова больно колоть. Вы хотите колоть?

Лиза поднимает взгляд. Я знаю этот светd в её глазах, в них не вызов, не бравада. В её глазах осознанная ясность.

— Любовь — это не гвоздь, — произносит она. — А чувства не молоток. Да иногда чувства это — игла, а ответственность — нитка. Шов времени держит только, когда игла входит и выходит, не оставаясь внутри. И когда нитка идёт не только «для двоих», а для всех, кто в этот момент рядом.

Вода под стеной дёргает край, как если бы кто‑то на дне сказал «да» и потянул ткань времени на себя, проверяя её прочность. Ветер отступает на шаг, собираясь слушать. Нить между нашими ладонями чуть теплеет.

— Боже, какая прекрасная метафора, — шепчет Ордо. — И всё же она снова о двоих. Игла и нитка у вас — он и вы. А как же наш город?

— Город — это тоже ткань, — отвечает Лиза. — Мы не «закрываем» её. Мы «прошиваем», чтобы она держала вес многих, а не только наш. Мы говорим не только друг другу. Мы говорим — целому городу. Сейчас. Слышите?

Она не повышает голос, но я впервые замечаю, как люди на далёком постаменте перестают держать телефоны на весу и опускают руки. Двое, что спорили у воды, замолкают. Замечаю, как где‑то на мосту перестаёт мигать чья‑то паническая красная лампочка в браслете — янтарь остаётся янтарём, не срываясь в ледяной «порядок и чуждый совет».

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто двое удержат то, что не удержал порядок и регламент? — спрашивает Ордо. Голос у него всё ещё ровный, но я слышу, как под ним скребётся сталь. — Это всего лишь красивая, но вредная для умов человечества глупая сказка.

— Нет, — отвечаю. — Мы хотим, чтобы вы перестали верить, будто регламент — это человек. Человек — это душа, которая может иногда ошибаться, но при этом всё равно держать по просьбе другой, любящей души.

Он переводит взгляд на меня. В этом взгляде замерла та самая фотография, что он показывал тогда в комнате.

Мальчик, девочка, вода. Только без плёнки. Настоящее. Глаза режет от холода.

— Вы опять выберете одного, — шепчет он иступлено. — Опять, потому что ближе всегда только один, тот кого любишь сильнее. И опять будет жертва.

Боль сестры хлещет из его слов. Ветер тут же её подхватывает, крутит и шлёпает в наши лица. Я кашляю, но не от слабости, а чтобы не проглотить чужую боль, не взять чужую правду целиком.

Лиза закрывает глаза на один счёт, но не чтобы спрятаться, а чтобы удержать своё.

И тут она делает шаг не ко мне и не к нему. Шаг к Памяти, к тому месту, где нить «слушает» её осторожное дыхание. Она поднимает ладонь, но не чтобы схватить, а чтобы приложить все усилия, не истязая себе. Пальцы лежат в воздухе, и я слышу тот тихий серебряный «здынь», каким отзывалась голубая шкатулка. Нить не уходит и не режет — она принимает вес.

— Ордо, — говорит Лиза. — Мою вину вы не купите чужой болью. Мою силу — тоже. Я скажу это вслух, чтобы город слышал, что «правда равна согласию», но не с вами. Со мной.

Она поднимает лицо к ветру и говорит громко, ясно, без дрожи, как говорят когда уверенны в своих словах

— Я - Элиза Вейл и я вернулась, чтобы все исправить.

Её полное имя обволакивает воздух, как мастер обтачивает грани времени. Ветер перестаёт рвать слоги ее имени. Вода снизу делает тот самый мягкий вдох, который бывает перед ровной волной.

Люди на отдалённых путях выпрямляются, будто кто‑то снял с их плеч тяжелый плащ, приходившийся к тому же им не по размеру.

Лиза поворачивается ко мне всем телом. Её взгляд открытый, спокойный, уверенный в своей правоте.

— Удержи меня, — говорит она. Публично. На весь круг.

Это «да» не для протокола. И не против него. Это «да» она возвращает себе и мне — потому что я стою рядом с ней. Я делаю шаг и становлюсь так, чтобы наши дыхания совпали. Моя ладонь не «забирает», а принимает.

Её пальцы ложатся в мою ладонь, как игла ложится в пальцы портного.

Раз. Два. Три. Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Узел не затягивается петлёй — он схватывается швом. Золотой круг времени не рвётся, нет, он сужается, как ровный стежок.

Его свет становится гуще и ярче, как сусальное золото, которое наконец легло без морщины. На долю удара сердце города встаёт в