Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Не надо смотреть на меня так, Ваше Величество. Я не умираю.

— Я не умею определять это по лицу.

— Поэтому у вас есть я.

— Сейчас ты врёшь.

И, что раздражало сильнее всего, он был совершенно прав.

Гелвин вернулся с водой и деревянной шкатулкой.

Иртан сам взял стакан. Не передал мне, не спросил, удержу ли, — поднёс к моим губам и остановился. Смотрел так внимательно, будто впервые в жизни императору пришлось учитывать не карту границ, не доклад канцлера и не настроение Совета, а чужой пересохший рот.

Потом чуть наклонил стакан — ровно настолько, чтобы вода коснулась губ, но не хлынула в горло. Я сделала глоток — он сразу остановился. Подождал. Второй был таким же осторожным. Без приказа, без суеты, без этого мужского «сейчас я всё исправлю», от которого пациенты обычно давятся водой, таблетками и чужой уверенностью.

У него получалось. Вот что раздражало сильнее всего.

Иртан тер-Иртан, Пятый Этого Имени, держал стакан у моих губ так, будто это было единственное дело в империи, которое нельзя поручить никому другому.

Меня не поили из стакана с тех пор, как я сама научилась держать ложку. И я никак не могла решить, что во мне сейчас сопротивляется сильнее — отравленные пальцы или то, что мне это, кажется, было нужно.

После нескольких глотков первая волна отступила, оставив сухость во рту, злость и чужой холод под кожей.

— Хватит, — сказала я.

Он опустил стакан не сразу. Ещё секунду смотрел на моё лицо — проверял не слова, состояние. Потом поставил воду на стол.

— Перчатки, — сказала я уже тише.

Гелвин выставил на стол шкатулку, свёрток и регламент Совета.

Я глянула на свои ладони: правый большой палец всё ещё слушался с задержкой, а гильдейские перчатки выглядели безупречно — ровно до той секунды, пока не начинаешь думать как врач, которого решили сделать переносчиком.

— Снимите их с меня, — сказала я. — Только не касайтесь внешней стороны. Через ткань. Медленно.

Иртан взял салфетку. Первое движение вышло осторожным, почти неловким, но уже через секунду пальцы действовали точно: подцепили край у запястья, вывернули перчатку наружу и сняли так, чтобы внешняя сторона не коснулась моей кожи. Со второй он справился быстрее.

Для мужчины, который вчера был драконом размером с половину двора, он удивительно быстро осваивал мелкую моторику. Хуже всего — осваивал на мне.

— Флакон чистый, я проверяла, — сказала я. — Значит, дело не в растворе.

Гелвин перевёл взгляд со снятых перчаток на вторую, ещё запечатанную пару.

— Изнутри?

Я кивнула.

Капитан развернул новую упаковку, поднёс перчатку к лампе, поддел изнанку кончиком ножа — и замер.

На внутренней стороне ладони едва заметно блеснул прозрачный слой. Такой ровный, что снаружи перчатка казалась безупречной. Ни запаха, ни цвета. Только чистота, которой врач должен был поверить.

Я смотрела на этот блеск и несколько секунд не могла заставить себя думать дальше.

Если бы Гелвин не перехватил меня в коридоре, я пришла бы к Иртану на осмотр именно в этой паре. Проверила бы пульс, коснулась шеи, провела пальцами по чешуе у ключицы — по той самой точке, которую вчера открыла сама.

Я чуть не принесла яд к нему своими руками.

Иртан не смотрел на перчатку. Он смотрел на мои пальцы — будто удар пришёлся не по мне, а по нему.

По тыльной стороне его ладони, очень тихо, почти беззвучно, прошла тёмная драконья рябь. Не броня, не чешуя — тяжёлое движение под кожей, словно зверь внутри открыл глаза и медленно повёл взглядом по комнате, выискивая, чьё горло за это в ответе.

Он не стал это прятать.

— Они целились в твой инструмент, — сказал он негромко.

— В мои руки, — ответила я. — И в ваше тело.

Гелвин молчал.

Я перевела взгляд с перчатки на регламент с гильдейской печатью — на пункт, по которому я обязана надевать их перед каждым осмотром. Не совет. Не подарок. Закон, подписанный вчера вечером.

Кезран не просто отравил перчатки. Он сделал яд — регламентом.

Отказаться — потерять допуск. Надеть — принести отраву к чешуе своими руками.

Красивая вилка, магистр. Разберём её по косточкам — как только у меня перестанут дрожать пальцы.

Правая кисть всё ещё врала на полсекунды.

Полсекунды — ерунда, если застёгиваешь пуговицу. Но слишком много, когда держишь инструмент у пациента, которого восемь лет травят по расписанию, а вокруг ходят люди с печатями и редким талантом называть убийство процедурой.

Вчера это было симптомом. Сегодня стало условием работы: единственный уролог империи временно перешёл на управление одной левой.

Поэтому реестр, который Гелвин раскрыл передо мной на столе, я листала карандашом — тупым концом, медленно, унизительно безопасно. Гордость, как выяснилось, плохо переносила токсикологию.

Карандаш предательски вильнул, и я чуть не ткнула им себе в глаз.

Тьфу ты. Великий имперский уролог, гроза Гильдии, едва не пал смертью храбрых от собственного грифеля.

Иртан стоял рядом. Не вмешивался, не держал меня за руку, не изображал лекаря — просто был достаточно близко, чтобы любой вошедший понял: отодвинуть меня от этого стола придётся через него.

— Реестр шестой партии, — сказал Гелвин. — Шкатулка, перчатки, регламент. Всё, что сегодня прошло через ваши пальцы.

— Показывайте.

— Уже.

Вот за это я и любила военных: скажешь «опасно» — и они внезапно начинают делать полезное.

Печать Гильдии. Подпись Кезрана. Дата — вчерашняя, поздний вечер. На бумаге всё чисто: партия выдана, регламент приложен, ответственный магистр указан. Любая Комиссия довольно кивнула бы. Комиссии любят порядок — особенно когда под ним кто-нибудь аккуратно задыхается.

— Кто принимал партию во дворце?

— Канцелярия. Отметка на обороте.

— Упаковку.

Гелвин тут же подал коробку.

Похоже, капитан уже всё понял и просто ждал, пока я сама дойду до вывода. Вежливый человек: не отнимает у врача сомнительную радость поставить диагноз.

Я повернула коробку карандашом, подняла к свету. Печать Гильдии выглядела идеально: рисунок ровный, воск гладкий, края не сбиты. Но под верхним слоем воска проступал второй след — смазанный, почти стёртый. Такой, что нормальный человек сказал бы «показалось», а врач сказал бы «началось».

— Её вскрывали, — сказала я.

— Видел, — ответил Гелвин.

— Открыли по дороге, обработали перчатки изнутри и снова запечатали.

— Да.

— И кто-то расписался, что партия пришла целой.

Гелвин подтолкнул ко мне сопроводительный лист.

Почерк был ровный, аккуратный, писарский — без единой живой чёрточки. А вот запах был