Белая ворона - Стейси Мэри Браун

— Я никогда не говорил, что Ночной король не стал бы. Говорю: твой отец тоже виновен. Короли объявляют своим всё, что могут, пытаясь выиграть войну.

— Мы не воюем.

Его полное внимание тяжело легло на меня.

— Не было времени, когда мы не воевали. Стратегически, медленно, как в шахматы. Не так явно, как в открытом бою. — Пальцы постучали по серпу. — Но не заблуждайся, kanin. Ещё до Битвы Крови этот мир только этим и занимался. Лишь врага меняет.

Он снова повернулся к окну.

— Теперь иди сюда.

От приказа плечи откинулись назад.

— Что, прости?

— Я сказал… — Он оглянулся, голос скрежетал. — Иди. Сюда.

Пятки ещё крепче упёрлись в крошащийся пол, ногти вдавили полумесяцы в руки.

— Видимо, нужно напомнить: когда я зову, ты приходишь, — прорычал он. — Знаю, ты привыкла к баловству и «госпоже», но не будем забывать: здесь ты пленница.

Я вызывающе осталась на месте, смотрела на него, сцепившись в битве за власть.

«Даже в поражении, Реннлин, не показывай слабости». Голос отца прозвучал в голове. «Никогда не уступай врагу».

Он склонил голову, принимая вызов. Я ждала раздражения и гнева, но губы медленно растянулись в усмешке, сердце подскочило к горлу. Это было гораздо страшнее любых угроз, которые он мог изрыгнуть.

Он двинулся ко мне.

Хотелось считать это победой, но злой блеск глаз заставил пятиться, пока позвоночник не ударился о стену.

Его тело заслонило моё, одна рука упёрлась в стену за спиной, другая прошлась вверх по горлу, пальцы мягко ласкали.

— Знаешь, что при твоём отце делали с трэллами, не подчинившимися приказу? — Голос соблазнял. Охотник дразнил добычу.

Я тяжело сглотнула, заставляя себя смотреть в его глаза, рот оставался закрытым.

— Нас заковывали, хлестали, пока не теряли сознание от невыносимой боли. Стоило закричать — начинали сначала. — Суставы пальцев скользили по коже, большой палец лёг на пульс, чувствуя биение у ладони. — По твоей логике, раз со мной так поступали, справедливо сделать с тобой то же, верно? Раздеть догола и хлестать, а когда будешь умолять прекратить — начать снова.

Адреналин ударил по венам, тело задрожало, бёдра сжались, соски напряглись. Сразу нахлынули стыд и отвращение; я отвернула голову, от ярости бросило в жар.

Он схватил подбородок, рванул голову обратно.

— Или это считается, лишь когда больно твоим?

Ноздри раздулись, глаза прищурились.

— Я похож на того, кто бросает пустые угрозы, kanin? — Он накрутил на палец отрезанные пряди.

Хотелось убить его. Насадить тело на флюгер башни и смотреть, как оно опускается, пока он кричит от боли.

— Отвечай, — прорычал он.

— Нет. — Я выплюнула слог.

— Значит, когда позову в следующий раз…? — Он предоставил мне закончить.

Грудь вздымалась от ярости, взгляд полыхал. Челюсть сжалась, под кожей бурлила злость, как в котле.

Только такое предупреждение я получила. Он выдернул из юбки нож — тот, который я взяла у него в хижине. Схватил одну из тонких косичек, всё ещё вплетённых в волосы, и перерезал. Длинная коса шлёпнулась на каменный пол, обрезанные пряди свободно упали чуть ниже уха.

С тем же успехом мог вонзить клинок в грудь. Я смотрела на волосы на земле, вбитый в меня порыв кричать и плакать сотрясал тело, словно он тоже вырезал кусок плоти.

Пальцы чесались потрогать срезанные концы, но я не пошевелилась.

— Ещё раз не послушаешься — срежу всё. — Он говорил возле уха. — Попробуем снова. Когда я позову тебя в следующий раз…

— Я приду.

Губы дёрнулись.

— Хорошая девочка.

Ненависть — слишком слабое слово для того, что тлело под кожей. Он нарочно заставил меня сказать. Хотел поставить на место. Наказать.

Северянин велел жестом идти за ним к сосновой подстилке, скрывшей нас от взгляда из двери. Всё в костях отвергало саму мысль. Я выросла с людьми, следовавшими за мной, исполнявшими приказы. Не то чтобы злоупотребляла; король при любой возможности заставлял понять пределы власти. И всё же каждый дюйм меня противился.

Для меня он всё ещё трэлл. Тот, кому полагается кланяться.

— Ложись. — Он указал на тонкую подстилку, едва прикрывавшую ветхий камень; корни деревьев и растений пробивались, поглощая пол.

Протест зашипел на кончике языка, но я его сдержала. Скрипя зубами, опустилась на хвою, глядя на него исподлобья.

— Я сказал, ложись.

Зрение окрасилось красным. Он видел, как ярость сжимает мышцы, наслаждался властью.

Вдохнув, я завернулась в плащ, свернулась на боку, отвернулась. Он опустился рядом; спина напряглась, когда его тело коснулось моего. Я попыталась отползти, оставить расстояние. Его руки обвили меня, притянув к себе.

— Какого хера ты делаешь? — Я снова села, протестуя против хватки. — Не трогай.

— Думаешь, мне хочется? — Он скривился, выдернул шнурки из сапог, связал мои запястья, затем обернул один вокруг своего, завязав тройным узлом. — Нужно поспать, а я не верю, что не улизнёшь.

— Не улизну.

— Прости, что ни слову не верю. — Он проверил путы, убеждаясь, что я не выберусь. Скомкал плащ под голову, с фырканьем плюхнулся, дёрнул мою руку, засовывая её себе под голову, и закрыл глаза, словно меня нет.

Я сидела, голова кружилась от злости; его медленное ровное дыхание сливалось с тихим ветром, свистевшим в башне, отдаваясь от камня стонами упырей. Кости обмякли, усталость забрала каждую частицу. Организм молил отключиться, погасить голодный желудок, боль, недосып, горе, которое я ещё не осознала до конца. Я потеряла ту, что была мне словно сестра. Легко винить лежавшего рядом мужчину, но во многом виновата я сама.

Голова поникла, короткие неровные пряди упали по сторонам лица. Рана пульсировала, не давая забыть: меня чуть не изрубили и не съели. Король никогда бы не узнал, что со мной случилось. Белая Ворона исчезла, запачканное помолвочное платье и туфли — единственное доказательство, что я здесь прошла. Ещё одна память о женщине, о том, что произошло в той хижине.

Полностью опустившись обратно на землю, я онемело моргала, глядя в обрушивающийся потолок, покрытый лозами и корнями, на тусклый свет из окон. Жаждала солнца, лучей, раздирающих тьму, где ужасы, кажется, процветают и растут.

Тенистый свет напоминал: чем темнее небо, тем меньше шансов домой. Без сомнения, король послал стражников искать, простолюдины высматривают любой след. Похищение — объявление войны, но здесь я чувствовала лишь тишину. Одиночество. Ужас, что никто не найдёт. Или никому даже не будет дела.

Тоскуя по дому, сломленная, я повернулась на бок, забыв шнурок между запястьями. Он