Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Не потому, что я стала важнее…

Потому что за моей рукой встал ОН.

Спокойнее мне от этого не стало. Мой возможный труп просто перешёл в другую категорию: теперь за него пришлось бы платить дороже.

— Гелвин, — я сжала руку в кулак, пряча тёмный камень. — Кто видел, как вы шли сюда?

— Никто, госпожа. Я шёл ходами гвардии.

— Хорошо. Но всё равно скоро узнают все и начнут судачить…

Куда надеть, я думала дольше, чем прилично. В моём мире обручальные носят как раз на правой — к счастью, здешний двор моих традиций не знал, а дарить ему готовую сплетню бесплатно я не собиралась. Главное было другое: именно правую руку у меня пытались отнять. Именно ею я должна подписывать карты, запреты и чужие приговоры.

И именно её Иртан час назад держал так, будто уже знал, чем её закроет.

Перстень лёг туда, где ещё держалось тепло его ладони.

Совпадение?

Я записала это себе как совпадение — тем же тоном, каким на обходе пишут «без особенностей» над тем, что особенность ещё как имеет.

— Капитан, мне нужно личное дело Магистра Кезрана. Всё, что есть.

Гелвин глянул на перстень, кивнул по-военному и выложил три папки.

Первые две я пролистала быстро: официальная биография для Гильдии и досье гвардии — дом, посыльные, маршруты, частота вызовов к Канцлеру. Всё прилично, сухо и почти бесполезно: такие бумаги заводят не для правды, а для проверяющих.

Третья была тонкой, в одну ладонь. Её я открыла карандашом — правая рука всё ещё путала зажимы.

Имя.

Возраст: семнадцать лет.

Срок изоляции: восемь лет.

Место содержания: скрыто.

Доступ для родственников: закрыт.

Текущий статус: «жив на момент последней проверки».

На бланке стояла гербовая печать Канцелярии. Подписи Кезрана не было.

Я мысленно отняла одно от другого, и строчки перед глазами на мгновение расплылись.

Девять.

В этом возрасте дети ещё не выбирают, на чьей стороне воевать. В этом возрасте их просто забирают — и потом ломают через них взрослых.

Так не ведут личное дело. Так оформляют поводок.

— Сын Кезрана? — я подняла голову.

Гелвин понял мою догадку без лишних слов.

— Да, единственный.

Я ещё раз вчиталась в дату последней отметки и наконец поняла, как работали эти короткие уведомления. Кезрану не сообщали о сыне — ему вовремя напоминали. Достаточно часто, чтобы отец не сорвался. Достаточно редко, чтобы ни на день не забывал, в чьих руках жизнь сына.

— Капитан, а кто ведёт это дело от Канцелярии?

Гелвин посмотрел на меня прямо.

— Великий Канцлер. Лично.

Я опустилась на низкую деревянную скамью у стены. Колени подогнулись сами — раньше, чем я успела включить врачебный контроль.

Теперь схема сложилась — и в центре её стоял вовсе не амбициозный магистр с закрытыми рецептами.

Кезран не перестал быть виновным. Но теперь я знала: его самого держат на поводке. К отцу, чей сын заперт в чужих подземельях, пришли с предложением, от которого нельзя отказаться.

— Эта папка — единственный экземпляр? — спросила я, крепче сжимая плотные листы.

— Есть оригинал. У Его Величества, — ответил Гелвин. — С самого утра.

— Утром он уже всё знал.

— Утром он мне её и вручил. Велел отдать копию вам, но строго после того, как вы наденете перстень.

Иртан. Невозможный пациент. Опасно быстро учится.

— Гелвин. У моих покоев усилили караул?

— С полудня, госпожа Свидетель. Четверо вместо двоих. Все из моей личной роты.

— И это защита не от Кезрана.

— Это защита от любого, — ровно сказал капитан, — кто сообразит, что вас проще убрать, чем спорить с перстнем на вашей руке.

Я подняла ладонь к свету. Тёмный камень в золотой оправе глухо вспыхнул багровым и тут же погас — точь-в-точь как утром, когда драконья магия шевельнулась на запястье Иртана.

— Когда увидите Его Величество, передайте: перстень я приняла, «огненную немочь» в карте закрыла. А третье ему не понравится. В деле теперь не только пациент-император. У нас появился заложник.

Гелвин чуть нахмурился.

— Заложник?

— Сын Кезрана. Восемь лет у Канцлера. И каждый раз, поднося Иртану яд, магистр выбирает между императором и собственным сыном.

Лицо капитана окаменело.

— Будет передано слово в слово.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и в оружейной снова стало тихо.

Я посмотрела на свою правую руку. Перстень ещё держал тепло, а большой палец, кажется, наконец перестал отставать на свою половину секунды.

Карта пациента лежала открытой. В строке «Осложнения» я вывела левой рукой — медленно, нажимая на карандаш до хруста грифеля: травит не Гильдия. Гильдию саму держат за горло.

И строчкой ниже, без единой помарки: Канцлер Вирлан.

Я отложила карандаш — пальцы сводило судорогой.

Чиновник годами исподтишка травил моего дракона чужими руками, прикрываясь бумажками с гербовыми печатями. Наконец-то передо мной был не синдром, а корень болезни. А с источниками заражения я управляться умела как никто другой.

Канцлер свой ход уже сделал: подложил мне яд, подпись и будущую вину в один аккуратный реестр. Скоро Кезрану снова пришлют короткое «жив» — и старик снова выберет сына. А Вирлан, который годами цедил смерть Иртана чужими руками, добровольно эти руки не разожмёт.

Значит, мой ответный удар должен быть быстрее.

И куда грязнее всего, чему меня когда-либо учили на медицинском факультете.

Есть дела, которые император делает сам. Их немного: война, помилование и одно письмо в месяц, о котором не знает даже Гелвин.

Я запер дверь кабинета, снял нагар со свечи и достал лист — тонкий, без герба. Гербовая бумага для указов. Эта — для другого.

Перо легло в руку привычно, в старую мозоль на второй фаланге.

Она её нашла. Разумеется, нашла. Три недели во дворце — и эта женщина прочитала по моей руке то, что двадцать лет не мог прочитать весь двор: указы так не держат.

— Она много чего нашла, — лениво заметил дракон. — Например, нас.

Я не ответил. С ним это лучший способ: не отвечать.

«Тай, — вывел я. — Сегодня чужая рука открывала твою шкатулку».

Рука не дрогнула. Я вообще хорошо обучен: голос ровный, шаг ровный, почерк ровный. Из меня годами делали строку в летописи — а строки не дрожат.

— Врёшь, — сказал дракон. — Когда она взяла лошадку, ты перестал дышать. Я считал. Я всегда считаю, когда ты перестаёшь дышать рядом с ней. Уже сбился.

«Вирлан — кровь Дома, — писал я. — Дверь узнаёт кровь. Я знал это всю жизнь и не подумал ни разу. Она подумала за один вечер».

Письма