Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Доброе утро, госпожа Свидетель, — сказала она безукоризненно светло. — Тяжёлая ночь?

— Ночное дежурство, — ответила я ровно. — У пациента был приступ.

— Разумеется. — Эльвира улыбнулась одними губами и посмотрела на моё запястье — туда, где выше перстня ещё горел след горячих пальцев. — Берегите себя, Анна. Ночные дежурства при этом пациенте плохо заканчивались для всех, кто их брал.

Она уплыла по коридору раньше, чем я успела спросить главное.

Для всех — это для кого, Эльвира? И в чью смену это было?

Перстень увидели раньше меня.

У первого же поворота от оружейной два гвардейца выпрямились и посмотрели мне на правую руку, минуя лицо. Младший опустил глаза так резко, будто увидел не украшение, а приказ о собственной казни с утренней датой.

Здоровая дворцовая реакция: вчера этой рукой пытались подписать мне медицинскую смерть, сегодня на неё надели императорскую печать.

Рисунки Сальвина — кривые угольные линии, гора, три штриха, что-то вроде русла — сохли у меня в оружейной под замком. Расшифровка ждала вечера: немой свидетель заговорил, но пока на языке, которого я не знала.

Гелвин шёл рядом, держа линию плеча так, чтобы любой встречный сначала понял: если ударят по мне — отвечать будет он. У стены замер паж с подносом, и на подносе лежала сложенная бумага с фиолетовой лентой.

— От Канцелярии, господин капитан. Госпоже Свидетелю.

Перстень не успел согреться, а канцелярские уже протащили по коридору первый листок.

Я взяла бумагу за край ленты, стараясь не касаться сургуча пальцами: лента пахла чисто, бумага — нет. От неё веяло сухой валерианой с мятой, почти прилично.

Вирлан.

Верхняя строка требовала явиться завтра к третьему утреннему удару «для сверки медицинских полномочий, связанных с использованием печати Дома Иртан». Ниже, другим почерком, почти незаметно стояло главное: «Особое внимание: право подписи в случае временной недееспособности монарха».

Ни крика, ни кинжалов. Просто бумага, которая умеет убивать через регламент.

— К Его Величеству, — сказала я Гелвину. — Быстро.

— Он ждёт.

В малую комнату при покоях меня провели служебным ходом. Снаружи сменился караул: два шага, пауза, металл о металл. Это был не коридорный порядок, а карантин.

Иртан стоял у окна без парадного мундира, в тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами и расстёгнутым воротом. Свет падал сбоку и вытаскивал на лицо всё, что он обычно прятал под императорской неподвижностью: серую усталость под глазами, жёсткую линию рта, слишком ровное дыхание. Он держал боль внутри и не давал ей ни единой щели наружу.

— Вы знали про вызов Канцелярии.

— Предполагал, — не оборачиваясь, обронил он. Пальцы на подоконнике сжались чуть плотнее — единственное, что выдало, как давно он ждёт эту бумагу.

— Мой пациент занялся прогнозом административных осложнений. Осталось научить его пить воду и отвечать на вопросы без героизма.

— Ты не пойдёшь.

Без «Анна», без «госпожа Свидетель» — сразу приказ. Гелвин у двери очень профессионально сделал вид, что его здесь нет.

— Пойду. Если не приду — они оформят уклонение: перстень объявят полученным под давлением, мои подписи — спорными, а ваши решения — зависимыми от больного состояния. Им даже яд больше не понадобится, хватит протокола. Такие бумаги надо видеть в лицо.

— Я сказал нет.

Он стоял слишком ровно. Левую сторону корпуса держал чуть жёстче правой и дышал верхом, не давая животу включиться.

— А я сказала: после ночного камня так болеть уже не должно.

Я протянула руку — не прося. Требуя, как требуют руку пациента на осмотре.

— Гелвин, выйдите.

Иртан коротко кивнул, и дверь закрылась.

Кожа под моими пальцами была горячее, чем утром. Пульс шёл тяжёлый, медленный, с редким провалом после нескольких ударов. Перстень мешал: камень тянул палец вниз, сбивал угол, чужая печать лезла в обычную процедуру, как родственник пациента в операционную.

— Сколько вы сегодня выпили?

— Достаточно.

— «Достаточно» — это ответ императора. Мне нужен ответ почек, желательно в цифрах.

— Два стакана.

— При вашем жаре два стакана — это не «достаточно», а «обезвоживание с короной». Почки уже строчат на вас жалобу, просто подать её некому.

— Они научились жаловаться твоим голосом?

— Считайте, я их адвокат. И, в отличие от вас, врать из политических соображений они пока не научились.

В его глазах мелькнуло раздражение — и это было лучше болевой тишины. Раздражённый пациент ещё с тобой, а не внутри собственного тоннеля.

Я сняла перстень, чтобы он не мешал осмотру, и правая рука сразу стала легче. У основания пальца осталась красная полоса, будто печать успела вдавиться не в металл, а в меня.

Иртан перехватил мою кисть — большой палец лёг поверх красной полосы, будто прикрыл её собой.

— Надень обратно, — сказал он, и голос опустился куда-то ниже приказа.

— Он мешает осмотру.

— Анна. — Он чуть сжал пальцы. — Я спорю с женщиной, которая в разгар охоты на саму себя снимает единственное, что не даст им забрать её прямо из этого коридора. Надень.

— То есть теперь у меня лечебный аксессуар с функцией «не дать тебя убить».

— Считай это назначением, — ровно ответил он. — От пациента.

Вот тут я чуть не забыла, что вообще-то это я его лечу, а не наоборот.

Жар его пальцев был сухой, живой, без дворцовой позолоты. Я поймала себя на том, что считаю уже не его пульс, а свой: частый, злой, совершенно неуместный. Отметила и убрала это туда же, куда убирают все симптомы, мешающие работать.

Камень в перстне, лежащем на столе, вспыхнул тёплым отблеском. В тот же миг от Иртана потянуло сухим грозовым воздухом, какой бывает перед разрядом.

— Это уже не про перстень, — заметила я.

— Не начинай ставить диагноз моей чешуе, — низко предупредил он.

— Поздно, Ваше Величество. Она среагировала на меня первой. У вас даже броня болтливее хозяина.

Воздух дрогнул ещё раз — и нехотя улёгся.

Кажется, дракон внутри обиделся, что его обсуждают в третьем лице.

И вот тут в нём на секунду стало меньше императора и больше усталого мужчины, которому не вовремя стало легче от чужой наглости.

Я надела перстень обратно.

— Перстень остаётся. Но вы ложитесь, и я смотрю живот.

Он лёг, и движение вышло слишком осторожным: левый бок он берёг — значит, боль ушла ниже. Я сместила руку по брюшной стенке, медленно, без лишнего давления.

— Здесь?

— Терпимо.

— Это слово надо запретить указом.

На секунду стало слишком тихо для комнаты, где император