Проклятие ледяного принца - Данна Леднива

Иоланта жила во дворце. С внучкой. С дочерью. С зятем. С счастьем. Она больше не болела. Не слабела. Дар Эларии вылечил её. Полностью. Навсегда.

Селина была в памяти. В храме. В камне. В сердце.

Мачеха была забыта. Никто не помнил. Никто не говорил. Она стала ничем. Как и хотела. Как и заслужила.

Герцог был мёртв. Тень — запечатана. Церковь — реформирована. Саксония — отброшена. Война — закончена. Мир — начался.

Ночью Элария стояла на балконе.

Смотрела на город. На огни. На жизнь. Аларика спала в колыбели. Кассиан — рядом. Держал её за руку.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О прошлом. О том, что было. О том, что могло быть.

— И что?

— Я видела сон. — Она посмотрела на него. — Сегодня. Ночью. Прошлую жизнь. Ту, где я умерла. Где ты стал королём. Где мы не встретились.

— И что там?

— Ты был один. Я была мертва. Герцог победил. Тень вырвалась. Всё сгорело. — Она сжала его руку. — Но это был сон. Только сон. Потому что я вернулась. Потому что я изменила всё. Потому что мы вместе.

Он обнял её. Крепко. Прижал к себе.

— Это не сон, — сказал он. — Это прошлое. Настоящее. Но не будущее. Будущее — здесь. С нами. С ней. С Аларикой. С Луной.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Я просто хотела услышать.

— Услышала?

— Услышала.

Они стояли. Долго. Смотрели на луну. На город. На будущее.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Я тоже.

Луна смотрела на них. И улыбалась.

Прошло пять лет.

Элария стояла на балконе северной башни и смотрела, как над Виндхоллом поднимается солнце. Медленно. Величественно. Золото разливалось по черепичным крышам, по мокрым от росы садам, по тихой реке, что несла свои воды к морю. Город просыпался внизу — тянулся, зевал, открывал ставни. Пахло хлебом и дымом. Пахло жизнью.

Она облокотилась на перила и закрыла глаза. Ветер шевельнул её волосы — седые, длинные, заплетённые в лунную косу. Пять лет. Пять лет с тех пор, как она стояла здесь впервые. Пять лет с тех пор, как умер герцог. Пять лет с тех пор, как она вышла замуж. Пять лет, которые пролетели, как один вздох.

Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Тонкие. Бледные. С лунным знаком на запястье — полумесяц и три звезды. Знак не потускнел. Не исчез. Он жил. Как и она.

— Мама!

Голос звонкий, как колокольчик. Элария обернулась. Аларика бежала к ней — маленькая, светловолосая, с серыми глазами отца и седой прядью в волосах, которая появилась у неё с рождения. Пять лет. Она была — чудо. Настоящее. Живое.

— Мама! — Она бросилась в объятия. — Ты обещала! Сегодня!

— Что я обещала? — Элария подхватила её на руки. Поцеловала в нос.

— Показать храм! Настоящий! В Лунарии!

— Ах, это. — Элария улыбнулась. — Да. Я помню.

— Мы поедем? Правда?

— Правда. Сегодня. Все вместе. Я, ты, папа, дядя Кайен, бабушка. Все.

Аларика взвизгнула от радости. Обвила руками шею матери. Крепко. Как обнимала всегда — сильно, жадно, будто боялась, что мать исчезнет.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже, — ответила Элария. — Больше всего на свете.

Она держала дочь на руках и смотрела на город. На мир, который спасла. На жизнь, которую построила. Пять лет назад она стояла здесь и боялась. Боялась, что счастье не продлится. Что война вернётся. Что смерть найдёт её снова. Но смерть не вернулась. Война закончилась. Счастье осталось.

— Мама, — сказала Аларика, отстраняясь. — А почему у тебя волосы белые?

— Потому что я много отдала, — ответила Элария. — За тех, кого люблю.

— Тебе больно?

— Нет. — Она улыбнулась. — Совсем не больно. Это — как шрам. Он остаётся, но не болит. Просто напоминает.

— О чём?

— О том, что я выжила. И о том, что я люблю.

Аларика задумалась. Серьёзно. По-взрослому. Потом кивнула.

— Я хочу такие же волосы, — сказала она. — Когда вырасту.

— Не хочешь. — Элария поцеловала её в лоб. — Ты хочешь быть счастливой. А счастье — не в волосах.

— А в чём?

— В людях. В тех, кто рядом. В тех, кто любит. В тех, кто остаётся.

Аларика посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась.

— Тогда я счастливая, — сказала она. — Потому что у меня есть ты.

Элария заплакала. Тихо. Счастливо.

— Идём, — сказала она. — Завтракать. Нас ждут.

Завтрак был в маленькой столовой.

Не в большом зале. Не с лордами. Не с придворными. Просто семья. Элария, Кассиан, Аларика, Кайен, Иоланта. И Мира — которая стала не просто служанкой, а сестрой. Она сидела рядом с Томасом. Их сын, Эдрик, играл под столом с деревянной лошадкой.

Стол был простым. Хлеб. Сыр. Мёд. Яблоки. Чай с травами. Никакой роскоши. Никакого золота. Просто еда. Просто жизнь.

— Ты сегодня рано, — сказал Кассиан, когда Элария села рядом. Он выглядел усталым — провёл ночь над бумагами, — но глаза были тёплыми. Живыми.

— Не могла спать.

— Дурные сны?

— Нет. — Она улыбнулась. — Хорошие. Очень хорошие.

Он взял её руку. Поцеловал пальцы. При Аларике. При всех. Он не стеснялся. Никогда не стеснялся.

— Ты помнишь, какой сегодня день? — спросил он.

— Помню. — Элария посмотрела на дочь. — Пять лет. С того дня. С полнолуния.

— Пять лет, — повторил он. — Как быстро.

— Как быстро, — согласилась она.

Кайен вошёл в столовую. В форме капитана стражи. С мечом на боку. С улыбкой на губах. Он возмужал за эти годы. Стал шире в плечах. Твёрже в челюсти. Но глаза остались прежними — голубыми, добрыми, её.

— Доброе утро, — сказал он, садясь. — Готовы к поездке?

— Готовы! — крикнула Аларика.

— А ты, сестра?

— Всегда, — ответила Элария.

Иоланта вошла последней. В серебряном платье. С лунным цветком в волосах. Она больше не была бледной. Не была слабой. Дар Эларии вылечил её полностью. Она жила. Смеялась. Пела. Играла с внучкой. Она была — счастлива.

— Доброе утро, — сказала она. — Все собрались?

— Все, — ответил Кассиан.

Они сели. Начали есть. Говорили о пустяках. О погоде. О дороге. О храме. О Лунарии.

За окном светило солнце. Внутри — смеялись. Жили.

— Бабушка, — сказала Аларика, жуя хлеб. — А ты была в Лунарии?

— Была, — ответила Иоланта. — Давно. Очень давно.

— Тебе там понравилось?

— Очень. — Иоланта улыбнулась. — Это — мой дом. Настоящий. Как и твой.

— А почему мы там не живём?

— Потому что наш дом — здесь. — Иоланта коснулась её руки. — Но Лунария — в нашем сердце. Всегда.