Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
С тех пор как Марта заглянула в свою амбарную книгу и с удивлением обнаружила, что жареная речная мелочь обходится хозяйству куда выгоднее и сытнее, чем обычная яичница, она больше не спорила с дочерью. Стоило ей завидеть у деревенской мельницы того самого плечистого рыбака с мокрыми плетеными сажалками, она без лишних слов позволяла Ильзе выбирать рыбу по своему вкусу. В конце концов, самая крупная рыбешка у этого торговца едва тянула на полфунта, обычные озерные карасики, за которые он просил по пять медных грошей за штуку. Купи две такие рыбины, добавь к ним брусок белого творожного сыра за три гроша, припусти в одном котле и вот тебе роскошная похлебка на всю семью всего за тринадцать монет. Всяко дешевле, чем покупать мясной отруб у мясника.
Но сегодня они вышли со двора пораньше. Едва Ильза подбежала к рыбному прилавку, её глаза восторженно округлились: в чане с чистой ключевой водой лениво шевелили плавниками два роскошных речных окуня. «Окунь со свежей луговой люцерной!» — мысленно ахнула Ильза. В её прежней жизни это было самое изысканное, самое утонченное блюдо, вкус которого не могла затмить ни одна столичная диковинка.
— Дяденька, а за этих сколько просишь? — звонким голоском спросила девочка. Рыбак, завидев свою маленькую постоянную покупательницу, проявил редкое терпение и добродушно ухмыльнулся: — Это, дочка, "куриные грудки" речные. Для тебя, так и быть, отдам по десять грошей за штуку.
В окрестных городах богатые господа и купцы, когда покупали рыбу к праздничному столу, всегда выискивали тяжелых толстолобиков или амуров весом не меньше трех фунтов. Во-первых, мясо у них жирное, а кости крупные, есть удобно, не поперхнешься. А во-вторых, для доброго предзнаменования. Несет такой хозяин огромную рыбину через весь рынок, соседи диву даются: «Ого, какой знатный избыток!» А покупатель в ответ важно кланяется: «Да уж, нынче чистый избыток уродился!» А вот благородного окуня простые люди в этих краях издавна прозвали «речной куриной грудкой». В его крестьянском названии даже слова «рыба» не было. Считалось, что его покупают лишь те бедняки, у которых нет денег на настоящую домашнюю птицу, вот и берут окуня, чтобы хоть как-то утешить себя вкусом, похожим на нежное белое мясо.
Ильза прикинула на глаз: каждый окунек был длиной почти в ладонь с четвертью, весом никак не меньше фунта. Она стрелой метнулась к матери, выпросила заветные монеты и бережно переложила добычу в свою корзинку. Рыба была у нее и теперь Ильза знала, что делать: «Срочно бежать к лугу и косить сочную траву!»
Эта луговая трава была не чем иным, как молодой люцерной. В своей прошлой жизни Ильза лишь после посещения одной знаменитой загородной усадьбы узнала, что это кулинарное чудо, за которое городские господа платят немалые серебряные монеты, обычная сорная трава с тремя сердечками-листочками на стебельке. В парке у её прежнего дома эта зелень ковром стлалась вдоль дорожек, а на бронзовой табличке было строго выбито: «Люцерна посевная». Живучесть у этой травы была поразительной, дай ей хоть горсть земли, и она попрет в рост. В прежнем мире она умудрилась разрастись от сырых низин до самых дальних горных хребтов. В этом же веке у нее не было красивого имени, никто не звал её люцерной, для местных крестьян она оставалась безымянной сорной травой, которую косили разве что на корм свиньям. Благо росла она на каждом шагу: все межи, канавы и обочины дорог вокруг деревни были усыпаны этими сочными зелеными коврами, знай себе кланяйся да собирай.
На их новом участке люцерна тоже поначалу росла, но когда Ганс-Старший ровнял землю под фундамент, всю её безжалостно выкорчевали. Вернувшись домой, Ильза подхватила маленькую корзинку, взяла зазубренный серп и отправилась к соседскому заброшенному пустырю. Несколько взмахов лезвия, шах-шах и на дне корзины уже лежала сочная гора зелени, готовая стать главным украшением обеда.
Приготовление окуня с люцерной мало чем отличалось от варки привычной похлебки с карасями. Сперва на раскаленное свиное сало опускали очищенную рыбу. Жарить её следовало до тех пор, пока нежная кожица не схватится золотистой корочкой и лишь затем заливать ключевой водой. Как закипит на яростном огне, убавляй угли и томи на малом жару, пока бульон не станет белым, как парное молоко. И лишь в самый последний момент, когда рыбный сок отдаст всю свою силу, в котел бросают белый творог или, как сегодня, целую охапку сочной луговой зелени. Едва трава обмякнет и пустит аромат, снимай котел с очага и подавай на стол.
Марта, которая за последние дни наловчилась варить карасей, взялась за новое блюдо с уверенностью заправского повара. Глупой она никогда не была, просто в старом доме её никто не учил готовить на свой лад, а теперь, когда рядом крутилась привередливая дочка и то и дело подавала дельные советы, у нее от разу к разу выходило всё лучше. По крайней мере, сама Марта была твердо уверена, что её стряпня теперь ничуть не уступает блюдам свекрови Гертруды или крикливых невесток.
Вот только сейчас сердце Марты сжималось от глухой тревоги. Ей еще отродясь не доводилось видеть, чтобы благородную рыбу варили с сорной травой... да что там, с откровенным свиным кормом! В их деревне рыбу либо жарили до черной корочки с солью, либо варили из нее пустой бульон. Даже творожный сыр в котел никто, кроме них, не догадывался добавлять, их караси с сыром и так уже стали притчей среди соседей. Белый сыр - ладно, он хотя бы по вкусу и плотности напоминает нежное мясо, с этим можно смириться. Но варить рыбу со свиной травой? Что это вообще за чудная похлебка? Будет ли это хоть капельку съедобно?
Марта долго мучилась сомнениями и в конце концов решилась на поступок, какого не совершала за всю свою замужнюю жизнь. Оглядевшись, словно воровка, она, точь-в-точь как её дочка Ильза, аккуратно зачерпнула краем деревянной лопатки капельку горячего бульона из котла и поднесла к губам, чтобы снять пробу.
«Три куска сырыми съест, три пока варится, да еще три ни то ни сё» — так пелось в старинной деревенской песенке, в которой крестьяне высмеивали прожорливых и нерадивых невест у очага, что