Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

Старик Ландберт из-за хвори уже несколько дней совсем потерял аппетит и еда казалась ему пресной, как речной песок. Чтобы хоть как-то порадовать отца, второй сын, Ганс-Средний, накануне специально ездил в вольный город и купил там добрый кусок свинины, из которой Гертруда приготовила жирное жаркое в темном сусле. Но поскольку домашняя закваска у них была собственного приготовения и не давала такого глубокого и красивого янтарного цвета, как дорогие городские соусы, её жаркое вышло блеклым, желтовато-белым и на вид довольно неказистым. К тому же Гертруда по старой привычке побоялась передержать мясо на огне и зажарила его лишь до полуготовности. Ландберт бросил взгляд на эту жирную свинину и его враз замутило, есть такое совершенно не хотелось.

Зато стоявшая рядышком похлебка из окуня с люцерной манила глаз: бульон был белым и густым, как свежие сливки, а листочки зелени сияли первозданной лесной свежестью, обещая долгожданную прохладу. Старик без колебаний протянул ложку к рыбной миске, пригубил... да так и застыл, не в силах оторваться, уплетая угощение за обе щеки.

Увидев, что старик, который последние дни едва дышал и воротил нос от любой еды, вдруг обрел такой завидный аппетит, Гертруда невольно удивилась. Она сама взяла ложку, зачерпнула каплю бульона на пробу и вмиг остолбенела: «Святая дева... Когда же эта тихоня из гор успела обучиться такому поварскому искусству?»

Младший сын, Ганс-Младший, бывший с детства любимчиком в доме, увидав, как отец в мгновение ока умял целую пайку овсянки с этой юшкой, не выдержал. Он бесцеремонно запустил свою ложку в дедову миску, отправил в рот добрую горсть зелени и восторженно завопил на всю горницу: — Вкусно-то как! Настоящее объедение! — Что это за чудо-трава такая, от которой язык проглотить можно? —Невестка Марта!

Марта, услышав, как высокомерный деверь впервые в жизни уважительно назвал её невесткой, окончательно растерялась. Она как раз мучительно соображала, как бы помягче объяснить благородному семейству, что они только что с аппетитом сожрали обычный свиной корм, как вдруг её опередила ушлая дочурка. — Дядя Ганс, — с самым невинным видом пропела Ильза, — эта зелень зовется травой Согласия!

— Травой Согласия? — переспросил удивленный Младший. Да что там говорить, даже старый Ландберт, который почитал себя лучшим знатоком здешних полей и пашен, о таком имени слыхом не слыхивал.

— Ну конечно! — Ильза развела ручонками, словно объясняла самую очевидную истину на свете. — Поглядите сами: на каждом стебельке этой травы рядышком растут три зеленых сердечка. И эти три малых сердечка вместе образуют одно большое, крепкое сердце. — Разве это не означает, что три разных помысла сливаются в одно единое согласие? Оттого в народе её и прозвали - трава Согласия!

После слов девочки до всех присутствующих в горнице наконец дошло: «Тьфу ты, пропасть! Да это ж обычная люцерна сорная!» Однако красивые слова Ильзы о «трех сердцах, слитых в едином согласии» заставили старого Ландберта глубоко задуматься. Сердце старика, измученное недавними раздорами между сыновьями, дрогнуло, и он громогласно и радостно провозгласил: — Хорошо сказано! Славно! Трава Согласия - истинно так! — Старуха, — окликнул он притихшую Гертруду, — ну-ка, раздели эту траву Согласия между всеми нашими внуками в горнице. — Пусть и малые ребятишки отведают этого чудесного угощения из речного окуня и травы Согласия.

— Дедушка, — звонко перебила его Ильза, — но ведь этот окунь в наших краях зовется речной курицей, а рыба на рыночном привозе, это всегда к избытку и богатству! — Стало быть, это блюдо приносит дому не просто мир, а сулит великое Согласие, Богатство и Божественный Избыток!

— Истинно так, дочка, истинно! — Ландберт от души, раскатисто рассмеялся, и с его лица впервые за многие дни сошла болезненная бледность. — Да будет в нашем доме Согласие и Избыток!

Гертруда, глядя на то, как маленькая Ильза всего парой ловких фраз сумела вернуть старику доброе расположение духа и вернуть в дом улыбки, впервые по-настоящему внимательно вгляделась в свою внучку, которую прежде никогда не замечала. Девочка была бела и нежна лицом, точь-в-точь как свежее творожное суфле. На её круглом личике сияли два угольно-черных, смышленых глаза, тонкие бровки были аккуратно очерчены, а кончик носа и уголки губ были задорно приподняты вверх, отчего весь её облик буквально лучился радостью, заставляя любого встречного невольно улыбаться в ответ.

Мачеха скользнула взглядом по её волосам: косы были заплетены гладко, волосок к волоску, без единого изъяна. Летнее холщовое платьице и штанишки хоть и были из полуобносков, но сияли такой белизной, словно их только что достали из сундука знатного господина. На ногах у девочки красовались чистые башмаки, а пальчики, видневшиеся из-под ремешков, были такими чистыми, круглыми и ухоженными, какими они отродясь не бывали у простых деревенских замарашек. «Надо же, — изумилась про себя Гертруда, — как невообразимо чисто и опрятно прибран этот ребенок!»

Тут старуха перевела взгляд на Марту: передник у той был насквозь мокрым от речной воды, волосы растрепались и прилипли от пота ко лбу, а сама она выглядела такой же усталой и неухоженной, как и во все прежние годы работы на усадьбе. Гертруда подозрительно прищурилась: «И как только у такой недотепы могла уродиться столь утонченная дочь? Чудеса, да и только».

Отсмеявшись, старый Ландберт повернулся к старшей невестке и важно произнес: — Марта, кулинарный дар у тебя, как я погляжу, отменный! На славу похлебка удалась. — Да и дочку Ильзу ты воспитала на диво разумной, добрая мать!

Впервые в жизни услышав столь высокую похвалу из уст строгого свекра, Марта застыла на месте, а всё её существо наполнилось таким неистовым ликованием и благоговением, какое в былые времена можно было увидеть разве что на лицах самых преданных паломников, сподобившихся личной аудиенции у самого Папы Римского.