Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Дышать я забыла. Совершенно намеренно.

Когда мы отстранились, он смотрел на меня так, будто заново пересчитывал все свои границы.

— Анна…

— Молчите, — сказала я. — Иначе я начну считать пульс, и всё испорчу.

Он не стал молчать.

— Это был отказ от назначения?

— Это была вторая подпись, — сказала я. — Под вашим «не предам».

Он улыбнулся — по-настоящему, без протокола, и я впервые увидела, каким он был бы, если бы его не разобрали на корону, Закон и род.

А потом улыбка ушла, и осталось то, что я унесла с собой через служебную дверь, мимо караула, в свою комнату за тёплой стеной.

Целовал меня человек, который уже расписался в собственной сортировке. И моя главная война в этом дворце будет не с Вирланом, не с Гильдией и не с Канцелярией — с этой его подписью.

Утро после исповеди я встретила как любое утро во враждебном месте: пошла проверять, что сломалось за ночь.

Сломалось многое.

Гелвин ждал у оружейной с лицом человека, который уже знает плохую новость и теперь прикидывает, как подать её так, чтобы я не разнесла лабораторию.

— Тот парень с кухни, который обнаружил Реана, — произнёс он. — Ночью его перевели. Бумага оформлена, подпись стоит. Конечный пункт не указан.

— Перевели, значит.

Здешний термин «перевели» чертовски напоминал мне нашу классическую выписку «с улучшением». Формально всё чисто, а куда на самом деле делся человек — спрашивать дураков нет.

Я открыла свой ящик с гвардейской печатью, помогая себе левой рукой. Правую — ту, что после отравленных перчаток так и осталась на полсекунды медленнее, — я научилась беречь: тонкую работу делала левой, проверяла всё дважды, и каждое движение выходило медленнее, чем хотелось.

Дворец быстро отучил меня спешить. Спешка тут стоила пальцев, а иногда и жизни.

Флаконы по росту, воск цел, защитные подписи поверх него нетронуты — ни единой трещины. Я прошлась по ним взглядом дважды, пока пальцы правой руки ныли, требуя личной, физической проверки. Но внутри всё равно ворохнулось предчувствие беды.

Так бывает, когда после отлучки шагаешь к больному, а застаёшь лишь безупречно заправленный матрас и пустую тумбочку. Короткое, липкое слово — «исход». Когда канцелярия и порядок соблюдены безукоризненно, а спасать уже некого.

— Колодец? — спросила я, не оборачиваясь.

— Печать цела, — глухо отозвался Гелвин. — Но ночью у Северного двора кто-то крутился. Лица караул не видел. Человек подошёл вплотную, проверил сургуч на крышке и скрылся. Не вскрывал. Просто посмотрел.

Просто посмотрел.

Не вломились с оружием, не отравили заново, не подбросили под дверь новое тело с запиской. Они хладнокровно убрали свидетеля, который мог заговорить, и так же аккуратно проверили, плотно ли держится крышка над главной уликой. Кто-то прошёл ночью по всем точкам моей карты — без спешки, методично, как обходит палаты дежурный врач, у которого на связке есть все ключи.

— Это была не атака, — сказала я скорее себе, задвигая тяжёлый ящик. — Это была плановая уборка.

Гелвин молчал. Хороший капитан знает, когда фразе не требуется подтверждение — нужно лишь, чтобы её услышали.

— Останавливают того, кто реально опасен. А подчищают за тем, кого уже приговорили и собираются списать. Это разные действия, капитан. И смотрят на тебя в этих случаях по-разному.

— А за вами? — спросил он прямо. При дворе, где все привыкли говорить наискось, он один называл вещи своими именами — и я остро это в нём ценила.

— За мной пока просто смотрят. — Я защёлкнула гвардейский замок. — Но в Канцелярии уже выбирают, в какую именно строку меня записать.

Перед тем как выйти, я ещё раз оглядела лабораторию — медленно, по кругу, как осматривают операционную перед сменой. Коленкоровый лоскут от свёртка Корвина лежал там, где я его оставила, придавленный склянкой. Я держала его не как улику — улик хватало. Скорее как осадок: нить шла из Канцелярии, оттуда, где носят бумаги, а не воду. В этом деле всё рано или поздно упиралось в одну и ту же дверь.

— Удвой людей у колодца, — сказала я у порога. — Чтобы тот, кто придёт смотреть в следующий раз, знал, что и на него смотрят.

— Будет сделано.

Мира пришла к полудню — снова без стука, снова с тем лицом, по которому я уже читала: принесла что-то, что жжёт руки.

Она ходила по дворцу так, будто извинялась перед полом за то, что на него наступает. Маленькая, незаметная — из тех, чьи лица господа не запоминают. А зря: незапоминаемые видят больше всех. Я научилась ждать, пока она соберётся с духом. Торопить Миру было всё равно что дёргать нитку с узлом: затянешь только туже.

— Я нашла, кто носил камни до Реана, — сказала она тихо. — Имени не знаю. Видела дважды.

— Опиши.

— Высокий. Выше капитана на голову. Левша — нож держал левой, кошель развязывал левой. И шрам. Вот тут. — Она провела пальцем от виска под воротник. — От виска и дальше. Докуда — не видно.

Левша.

Реан-водонос числился левшой по услужливой приписке на полях канцелярского списка — приписке, сделанной, как я теперь понимала, ровно под этого человека. Шкатулку в тайной палате открывала левая рука. Камни к колодцу носила левая рука. Одна и та же рука ходила по всем точкам моей карты — а на бумаге за неё расписывался мертвец.

— Откуда он приходил?

— Не с кухни. Не из Гильдии. — Голос упал почти до выдоха. — Со стороны канцелярских ходов. Там, где носят бумаги, а не воду.

Снова та же дверь.

— Камни холодные, — добавила Мира, будто это было самое страшное. — Тронула короб, в котором их несли, — сквозь дерево холодит: такого камня тут нет нигде. Его возят с северной границы.

— Опять Север.

— Эльвира знает ту дорогу. Она сама из тех краёв.

— Помню. Но камни она точно не носит. Она из тех, кого однажды привезли так же, как этот камень: с границы, по чужой бумаге, для чужого равновесия.

Мира посмотрела на меня странно — будто я сказала вслух то, чего она боялась. Кивнула и ушла так же незаметно, как пришла.

Эльвиру я встретила в тот же день, в крытом переходе между восточным крылом и садом. И поняла, что встреча не случайная, ещё до того, как она заговорила.

После её ночного предупреждения