Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Анна.

— Я уже уходила от постели больного. — Голос всё-таки подвёл и сел. — Не по своей воле, но ушла. И с тех пор больше не отступаю. Это, я же вам говорила, у меня хроническое.

Иртан шагнул ко мне. Шагнул так, что между нами вообще не осталось дистанции. Я вполне могла отступить, места сзади хватало. Но я просто стояла и слушала, как часто и точно бьётся у меня под рёбрами, прекрасно понимая: к пульсу пациента это уже не имеет никакого отношения.

— Я не умею удерживать людей, не ломая их, — тихо сказал он. — Корона устроена просто: ей легче подчинить, чем просить. Я отдаю приказ — и человек остаётся, потому что у него нет выбора. Так удерживали всех до тебя. Так когда-то оставили и Эльвиру. Но с тобой я не хочу приказывать.

— Тогда не приказывайте.

— Поэтому мне и страшно. Без приказа ты можешь уйти в любую минуту. А я после вчерашнего больше не могу называть это работой.

Работой. Спасительное слово упало между нами — и защитить уже не смогло.

Никто не сделал шаг назад. Мы так и остались стоять на этой опасной черте — там, где врачебная дистанция летит к чертям, а двое взрослых людей очень старательно делают вид, что просто стоят.

От него шёл жар, тот самый драконий жар, который я два месяца записывала в симптомы. Сейчас этот жар не значил ничего из медицины. Он просто грел — близко, в полушаге, на коже. Я ловила себя на том, что не считаю ни его пульс, ни свой, впервые за всё время у этой постели не измеряю вообще ничего.

И от того, как тепло и правильно мне было стоять рядом с ним, забившись под это чужое крыло в самом логове врага, внутри зарождался подлинный страх.

Стокгольмский синдром, Ковалёва. Хотя нет, вру: Стокгольм хотя бы не дышит тебе в макушку и не греет твой чай.

— Это плохо кончится, — наконец нарушила я тишину. Вышло куда тише, чем я планировала.

— Я знаю.

— Я вообще-то про медицину.

— А я нет.

Я ушла первой.

Не от страха — просто понимала: если останусь здесь ещё хоть на минуту, возвращаться к прежним границам будет уже поздно. А границы, как выяснилось вчера, и так держались на одной подписи.

Ночью дворец затих, и в этой тишине я наконец дошла до своей тетради.

Мой вечерний ритуал не менялся с самого приезда. Открыть блокнот в конце и зачеркнуть ещё один прожитый день. Холодный, трезвый учёт. Мой личный таймер: сколько месяцев я вырвала из жизни, сколько мама справляется без меня, сколько я ещё вытерплю. Я вела этот счёт, как ведут счёт накопленному яду, — чтобы вовремя остановиться.

Поначалу чёрточки шли ровно, шаг в шаг. Я потянулась к грифелю, чтобы зафиксировать сегодняшний день, — и вдруг поняла, что пропустила целую неделю. Или больше.

Я отлистала тетрадь. Записи становились редкими, а дальше шла чистая бумага. Где-то на отрезке между кухонным столом, у которого он спал, и переходом у сада счёт остановился. Сам собой. Так перестаёшь беречь руку, когда проходит острая боль.

Сегодня, закрыв глаза, я впервые не подумала о доме.

Я думала об Иртане.

Раньше у меня была лишь одна ценность — моё время. Я берегла его как последний рубеж. Теперь в уравнение вклинилось то, чего я никогда не умела рассчитывать и распределять. Это пугало похлеще угроз Кезрана. С врагами во дворце я разберусь — понятная механика. Но что делать, если дом больше не кажется единственным спасением?

Карандаш замер над пустой строчкой.

Отметить ещё одни сутки в плену — или признать, что счёт больше не ведётся?

Я закрыла тетрадь, не поставив ни черты, ни даты.

Прошлое отпускало меня — тихо и без моего согласия, как выписывают из отделения: никто не спрашивает, готова ли ты, просто однажды приносят твои вещи в пакете.

А где-то в Канцелярии, я знала это наверняка, кто-то очень внимательный продолжал считать мои дни за меня. И его счёт, в отличие от моего, шёл к концу.

Осмотр закончился где-то между третьим ударом его сердца и тем моментом, когда я перестала их считать.

Это было непрофессионально, и я знала это так же отчётливо, как учебные правила: шестьдесят-восемьдесят, ровно, без провалов. Пальцы лежали на его запястье уже не ради дела. Просто лежали. Жар шёл знакомый, драконий — тот, из-за которого я когда-то грела ему полотенца почти до кипятка. Теперь я просто грелась сама, как кошка у чужой печки, и печка была императорской.

Я умею держать чужие руки. Этому учат в первую очередь: нащупала точку, отсчитала пятнадцать секунд, отпустила. Тысячи запястий прошли через мои пальцы, и ни одно из них я не задержала ни на секунду дольше положенного. А это не отпускала уже минуту — и не могла найти в своей голове ни одной рабочей отговорки.

Под моей ладонью проступила узкая чёрная пластина — гладкая, тёплая. Я уже научилась понимать, отчего у него лезет чешуя: не от опасности вокруг, а от того, что эта опасность сама держала его за руку и не двигалась с места.

Я не отняла пальцы.

Он стоял близко. Ближе, чем накануне, когда мы оба шагнули навстречу и замерли. Теперь этого шага между нами не осталось вовсе.

— Анна.

Голос был тихий, совсем не императорский. Тот самый, которым он тогда пообещал «не предам».

От этого звука у меня под рёбрами глухо заворочалось что-то, не имеющее никакого отношения к моему обычно дисциплинированному сердцу.

Я знала это по чужим картам. Учащение, прилив, сухость во рту, расширенные зрачки — на бумаге это пишется в три строки и называется реакцией вегетативной нервной системы. А когда это с тобой, в полушаге от человека, чьё запястье ты держишь дольше положенного, оно называется совсем иначе. Это слово я себе не разрешала.

Я подняла глаза. Зрачок стоял вертикально, узко, по-драконьи — но не от ярости. Так зрачок ведёт себя, когда кто-то очень старается не сделать того, что хочет сделать.

Он держал себя так же, как держал боль: молча и в одиночку. Я видела, чего ему это стоит: бьющаяся