Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– А если не выйдет – время зря потеряем. Тут о головах наших речь. Нынче уж поздно, – Елеса глянула в темнеющее оконце, – а ты, чтобы ночь даром не пропадала, давай-ка, у бабушки совета попроси.

– Дак ахти мнеченько…

Агнея взялась за кудель. Есть разные способы поиска пропавшей скотины через сон, но они действенны для своей скотины, знакомой. Если бы красный бычок ушел со двора, можно было бы через лешеву травину приманить его на прежнее место. Агнее же предстояло отыскать бычка, о котором она и не слыхала, и с этим делом она не справилась бы без помощи из темного света.

Усталая Елеса, в душе радуясь, что ей не придется искать травину, улеглась на свою лавку, еще пока мать прилаживала кудель. Закрыла глаза, ощущая, как устала. Еще не хватало вторую подряд ночь не спать. Поход за травиной – целое дело: впотьмах идти на реку, садиться в челн, плыть против течения и в полночь рвать «травину», не выходя из лодки, а потом долго выгребать вопреки усилиям лешего, не желающего отдавать часть своей силы… Она заснула, не успев подумать обо всем, от чего избавилась, и не слышала, как мать шепчет над нитью, мотает в клубок и кладет к себе под подушку, оставив кончик снаружи...

– Леся! Да проснись ты! Лесуня! Ахти мнеченько!

Вздрогнув во сне, Елеса ощутила, как ее теребят за плечо. С трудом открыла глаза: светало.

– Будет тебе спать, уж коров угнали! А дело-то не терпит!

Елеса села на лавке и протерла глаза. Перед ней стояла Агнея.

– Вышло что? – хрипло спросила Елеса.

– Вышло, потому и тороплю тебя! Слушай. – Агнея села на край лавки. – Спряла я клубок, пошептала: дедушка домовой, бабушка домовая, дедушка полевой, бабушка полевая, и ты, матушка моя Соломонида, скажи, где нам бычка сыскать красного доброго, и покажи, и укажи… Положила, сама легла, жду. И вот находит на меня: то ли сон, то ли дрема. Слышу: будто в дверь стучат. Хочу встать – она сама открывается и заходит матушка моя, вся в белом: вершник белый, платок белый. Говорит мне: что ты спишь-то? А ей: матушка, а что делать мне? Она говорит: бычок красный, чтобы как ваш, далеконько водится, в самом Плечееве, у боярина Ратимира Воротиславича на дворе. Ступай, говорит, туда.

– В Плечееве! – С Елесы слетели последние капли сна. – Да у боярина какого-то!

– Вот и я к тому. Нам с тобой не управиться. Беги, дочка, к отцу, расскажи ему. Такое дело только отцу по силам.

– Ильяшку видела?

– Видела, как Золотую выгоняла.

– Что же ты его не послала?

– Посылала, да его разве с места сдвинешь?

– Его вина, а я бегай!

Агнея развела руками. Ворча под нос – да урони Ильяшка небо на землю, и то не почешется поправить! – Елеса принялась одеваться. Длинная толстая коса у нее была обычного темно-русого цвета, но Елеса избегала распускать ее на людях, разве когда ее просили представлять «русалку». Пока Елеса расчесывала волосы, Агнея тайком косилась в ту сторону и тут же отводила глаза. По мере движения простого костяного гребня в этих русых прядях все явственнее сгущалась тьма, в них проскакивали черные искры силы, по избе веяли невидимые волны, жгучие и прохладные разом, и даже Агнее становилось не по себе.

Но вот Елеса туго заплела косу, заключая эту силу внутри, накинула шушку и пустилась в путь. На выходе из села ей повстречалась Мирофа – молодая попадья, Ираклидова «матушка», с лукошком на руке.

– По грибы, матушка? – Елеса улыбнулась и поклонилась. – Гору с бору!

– А ты куда? – Мирофа оглядела пустые руки Елесы, и та пожалела, что не взяла лукошка.

– К отцу на заимку. Поживу у него, может, пару дней, по хозяйству помогу.

– Как бычок наш? Вчера не видела его в стаде. Здоров ли?

Любопытство матушки Мирофы было не праздным: поповскому дому от бычка с братчины причитался хороший кусок.

– Хороши четыре ходаста, хороши два бодаста, здоров и махтун, а два ухтуна всех здоровее! – заверила Елеса, глазом не моргнув.

– Ох… Это ты о чем?

– Ну, четыре четырки, две растопырки. На крайчике, на сарайчике, две куколки сидят, обе врозь глядят.

Елеса и хотела бы выразиться яснее, но на нее навалила «дурость» – подарочек обдерихи. Видя недоуменное лицо Мирофы, приложила пальцы на лбу навроде рогов и помычала.

– Это ты про бычка?

– У отца на заимке он.

– Давно тебя не видели. – Мирофа имела в виду, не видели в церкви.

– Девкам и не полагается богомольничать много – замуж не возьмут.

– На Успение-то придешь?

– Приду, матушка! – заверила Елеса.

– А слыхала, какие из Плечеева вести? – Мирофу распирали новости и хотелось поделиться хоть с кем, хотя бы с неприветливой Агнеиной дочкой.

– Из Плечеева? – Елеса раскрыла глаза.

– Говорят, князь весть получил – невесту-красавицу к нему везут! – с ликованием доложила попадья. – Как раз на Успение она из Вронска выезжает, на Рождество Богородицы и свадьба! Вот-вот будет у нас в Плечееве княгиня молодая!

– Вот это да! – Елеса изобразила изумление, хотя все на свете княгини, молодые и старые, сейчас занимали ее куда меньше, чем один трехлетний бычок.

Они немного прошли вместе, толкуя о князьях и о грибах, потом Мирофа свернула в осинник, а Елеса пошла к бору. По пути несколько раз замечала коров, щиплющих среди берез последнюю травку, но Ильяшки не увидела. Под любимым дубом его тоже не было. Покричав на всякий случай – надеялась заставить непутевого брата сходить к отцу, – Елеса свела ладони вместе, подняла руки и совершила длинный прыжок вперед. Девушка исчезла, а заяц-русак кинулся в чащу.

***

Поначалу Мирофе не везло: грибов попадалось мало, она уже думала повернуть обратно, как вдруг наткнулась на стайку молодых подосиновиков. Поместив их в лукошко, взбодрилась и двинулась дальше в том же направлении, шаря глазами по мху и палой листве. День был на загляденье: на открытых местах