Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Это ты… его прогнал? – пробормотала Мирофа, все еще глядя на него с земли.

– Не прогнал, а усовестил! – обстоятельно поправил Ильян. – Ну, вставай, ишь, разлеглась, что дома на перине! Мягко ли на мху лежать?

Смеясь, он взял ее за обе руки и легко поднял на ноги. Его приятное лицо с ласковой, слегка скривленной влево улыбкой показалось Мирофе очень красивым, родным и располагающим – будто в первый раз увидела. Держа за руки, Ильян подтянул ее к себе и сверху вниз глянул в ее изумленное лицо.

– Напугалась, бедняжка? Ничего, больше уж он не подойдет. Я ему про уговор напомнил, а уговор у нас крепкий. Что положено тебе – тем владей, а что лишнего – не тронь. Ну, сядь, отдышись.

Не выпуская ее рук, он усадил попадью на тот же ствол. Она все так же смотрела на него с изумлением. Ильяшка, от которого даже родная мать не ждала толку, за которым только и знали хорошего, что приятное лицо, спас ей жизнь! Не окажись он здесь, быть бы ей растерзанной! Да и как спас! Он умеет говорить с лесными зверями! Пастуху положено иметь уговор с лесным бесом – лешим, и какой-то уговор он упоминал. Мирофа не знала, как к этому отнестись – с уважением или с презрением, но понимала, насколько ему обязана.

В те несколько лет, что Мирофа прожила в Милове, она не обращала на Ильяна внимания – только знала понаслышке, от баб, что пастух-то у нас совсем блажной, лентяй, бесстыдник. А тут в нем вдруг явилась такая сила, что Мирофа от изумления совсем растерялась – как если бы сам тот медведь заговорил с ней человеческим голосом.

– Ну ладно, будет тебе, очнись! – Ильян засмеялся и обнял ее, прижал к груди.

Мирофа не шевелилась, не противилась – чувствовала себя на каком-то другом свете, где все не так. Страх отпустил, в душе поднималась радость и уносила прочь от привычного образа мыслей. Серо-зеленые глаза Ильяна смотрели на нее с пристальным и в то же время ласковым вызовом, по губам расплывалась улыбка, открывая красивые белые зубы, словно он и сам был рад, что вызволил эту женщину из беды. Мирофа вдруг забыла и себя, и мужа-попа: показалось, что она снова девка, даже пуще того – что кроме них двоих на всем белом свете и людей-то нет, но это не пугало, а давало чувство воли и покоя. Ильян прижимал ее руку к своей груди, она ощущала сквозь рубаху тепло его тела и быстрый стук сердца. Этот стук был словно тайна, открытая ей одной. Завороженная его взглядом, улыбкой, это отрадой, которую несла его близость, она словно заснула с открытыми глазами. И не подумала возражать, когда Ильян наклонился и поцеловал ее; напротив, глубоко вздохнула, отпуская душу на волю, и закрыла глаза.

***

В облике зайца Елеса передвигалась раз в шесть быстрее, чем в человеческом, и добралась до заимки, заметно выиграв у солнца. Ермолай сидел на завалинке и неспешно чистил рыбу – на заре с озера принес. Перекувырнувшись, Елеса встала и оправила одежу и косу. Подержалась за глаза, привыкая к человеческому зрению.

– Здорово, дочка! – кивнул Ермолай

– И тебе здорово, батюшка. – Елеса подошла к нему, поклонилась.

Села рядом, прислонилась головой к плечу, знакомо пахнущему лесом, дымом, смолой и немного медом.

– Чего прискакала? Опять, что ли, волки гнались? – хмыкнул Ермолай.

– А что, – Елеса подняла голову и с надеждой взглянула на него, – ты что-то о них проведал? Не появлялись они опять?

С Ильина дня миновало три недели, но не пришло никаких вестей о тех парнях под волчьими шкурами. Ни в том облике, ни в другом они не дали о себе знать.

– Нет. Я так чую, сбросили они шкуры и к себе домой убрались.

Елеса вздохнула. Хорошо, что удалось снять чары. Но те двое за нее даже не помолятся. А если бы узнали – подумают, что она на них те шкуры и надела.

Да и бог сними, с чужими бедами. Свои бы разгрести.

– Беда у нас, батюшка.

– Беда? – Ермолай нахмурился. – Ильяшка чего начудил? Или мать?

В пристальном взгляде Ермолая, устремленном на дочь, было доверие и даже нечто от чувства товарищества: молодая девка, она казалась ему куда более толковой и надежной, чем Агнея, не говоря уж о Ильяне. Ермолай по-своему уважал ее и, главное, знал, что со временем причин для уважения должно стать больше.

– Ильяшка бычка успенского упустил, – с досадой пожаловалась Елеса. – На днях потерял его. Искал, не нашел, а того тем временем волки съели, одни косточки оставили. А до братчины едва седмица.

– Ах он худяк, чухомор! – выбранился Ермолай. – Одно звание, что пастух! Старый отопок за скотиной лучше углядел бы! Ужо я его вздую!

– Вздуй, батюшка, как тебе угодно, – охотно поддержала Елеса, – да тем горю не поможешь. Мать говорит: пристроили его в пастухи, чтобы миру глаза не мозолил, а он и тут подвел нас под беду. Надобно теперь другого бычка раздобыть, чтобы такой же. Матушка бабку Соломониду спрашивала, та и сказала: бычок подходящий есть в Плечееве, у боярина Ратимира в доме, ближе не сыскать. А дальше ходить – у нас времени нет.

– У Ратимирааа… – протянул Ермолай, чуть переменившись в лице.

Помолчал, глядя на Елесу; она спокойно смотрела на него, уверенная, что батюшка знает верный способ и этой беде помочь.

– Да как же его из Плечеева взять? – Ермолай прищурил глаз. – Да еще из дома боярского?

– Матушка у тебя совета просит. С таким делом ей не сладить. А прознают люди, что бычка нет, – не то что Ильяшку, а и нас всех из села погонят. Придется нам тут у тебя и жить! – Елеса обвела руками поляну и избушку под елью.

– Еще чего не хватало! – Ермолай вовсе не жаждал приютить в своем спокойном обиталище все семейство. – Не прокормлю я вас тут.

– Стало быть, в Плечеев надо собираться.

– Собраться недолго… да с чем идти?

Елеса еще раз слегка развела руками: откуда мне знать? В семье Ермолай считался сильнейшим, как и положено главе и хозяину;