Дочь его врага - Виктория Богачева

Эшворт перевёл взгляд с Освальда на меня, и янтарь в его глазах разлился по всей радужке. Я вдруг подумала, что если бы Освальд сейчас был в сознании, ему стоило бы начать молиться.

Я сглотнула и провела ладонями по лицу. Потом стянула амулет через голову, и Бастиан Фальк растворился, уступив место мне настоящей.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я. — Освальд знает. Он видел моё лицо, и он не забудет. Избавиться от него бесследно мы не можем. Он проснется и побежит к отцу. А стереть ему память получится? — с надеждой я взглянула на ректора.

— Не получится. Он дракон, а наша память устойчива к магическому вмешательству.

В кабинете стало тихо. Эшворт не сводил с меня взгляда, от которого мне делалось неуютно. Сразу я вспомнила утро и наш с ним поцелуй. Вернее, мой. Ведь это я его поцеловала.

— Зачем ты шла ко мне? — спросил ректор. — Сегодня вечером. Перед тем, как Освальд на тебя набросился.

Я потёрла переносицу.

— У меня была идея. Безумная, наверное. Письма отца находили меня по крови Блэкморов. И я подумала, что если родовая магия работает в одну сторону...

—...то может сработать и в обратную, — закончил Эшворт, и его глаза сузились.

— Я его дочь. Его кровь течёт во мне. Можно попытаться отследить его...

Я замолчала и посмотрела на Освальда, бессознательного, с запёкшейся кровью в волосах.

— Но теперь это уже неважно, — договорила я тихо. — Через шесть часов он проснётся, и всё закончится. Не до поисков отца, когда нужно думать, как спасать собственную шкуру.

— Почему ты захотела найти отца?

Я покосилась на него, пытаясь понять, есть ли в его вопросе подвох.

— Потому что я думаю, что он меня использовал. А еще я думаю, что теперь, когда в академии два советника и имперские дознаватели, вытащить меня отсюда может не получиться даже у тебя. И мне надо самой о себе позаботиться.

Я ответила ему максимально честно. Ровно так, как думала.

Эшворт молчал, глядя на меня. Потом медленно поднялся из кресла и подошёл, остановившись вплотную, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.

— Ты поразительная, — сказал он негромко. — Знаешь об этом?

Я не нашлась с ответом. Потому что в его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, ни привычной жёсткости. Было что-то, похожее на удивление. Как у человека, который думал, что давно перестал удивляться, и вдруг обнаружил, что ошибался.

Его рука поднялась и мягко коснулась моих волос. Не так, как утром, когда его пальцы зарылись в них и запрокинули мне голову. Эшворт убрал прядь с моего лица и заправил за ухо, и его пальцы задержались там, у виска, где несколько часов назад лежали во время сканирования.

На секунду я закрыла глаза, позволив себе насладиться этой короткой, неожиданной лаской.

Его большой палец скользнул по виску к скуле. Потом Эшворт наклонился и поцеловал меня. И вновь все было не так, как утром, когда я прижималась к нему с отчаянной злостью, и он отвечал мне тем же. Нет, он целовал меня медленно и тягуче, и в этом поцелуе не было ни спешки, ни отчаяния. Он целовал меня так, как будто у нас было всё время мира, хотя мы оба знали, оно стремительно утекало. Эшворт слегка сжал пальцы в моих волосах и заставил меня глубже запрокинуть голову, и я подалась ему навстречу, и мои руки поднялись сами и легли ему на грудь.

Он целовал меня долго и глубоко, и когда его язык коснулся моего, по телу прокатилась теплая, тяжелая волна.

Когда Эшворт отстранился, то не отпустил моё лицо. Его ладонь осталась на моей щеке, и он смотрел на меня сверху вниз, и от этого взгляда у меня пересохло во рту. Он смотрел на меня с жадным, темным жаром, которого он даже не пытался скрыть. Его зрачки были расширены, и янтарная кайма тлела по краю радужки, и я видела, чего ему стоит стоять на месте и не наклоняться снова.

Большим пальцем Эшворт провел по моей нижней губе. Медленно, едва касаясь, он прошелся по припухшей, саднящей еще от утреннего поцелуя коже.

Потом заставил себя убрать руку.

— Я думаю, у меня есть план, Беатриса, — сказал он.

— Мы должны рассказать обо всём Раттенбергу.

Я резко вскочила с кресла, и оно с грохотом отъехало назад. Развернулась к Эшворту, скрестив руки на груди, и почувствовала, как по спине бежит холод.

— Это твой план? — переспросила я. — Сдать меня?

Он поморщился.

— Сперва послушай...

— Нет, ты послушай! Я только что рассказала тебе всё, а ты хочешь отвести меня к советнику, как...

— Беатриса.

— Ты понимаешь, что со мной будет?! — голос сорвался, и я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Дочь Рихарда Блэкмора, которая пряталась в академии под чужой личиной! Мне не дадут даже рта раскрыть, Эшворт! Меня запрут в камере и будут допрашивать, пока не выжмут досуха, а потом казнят на площади как соучастницу!

— Беатриса! Никто тебя не казнит.

— Откуда ты знаешь? Ты не можешь этого гарантировать! Ты даже свою должность не можешь гарантировать после того, как выяснится, что ты меня покрывал!

Эшворт раздраженно скривился.

— Сами мы не справимся, — сказал он. — Магия крови — не мой профиль. Я боевой маг и дракон, а не специалист по родовым заклинаниям. Чтобы отследить твоего отца по крови, нужен кто-то, кто понимает в этом больше нас обоих. Неудачный ритуал может привести к тому, что он почувствует и исчезнет навсегда. У нас одна попытка, Беатриса. Одна.

— А если Раттенберг прикажет меня арестовать?

— Не прикажет.

— Ты не можешь...

— Могу, — перебил он. — Раттенберг — не Крейц. Он прагматик. Если ты дашь ему способ найти Блэкмора и вернуть свиток, ты станешь для него ценнее свободной, чем за решёткой. Он это понимает. И я позабочусь о том, чтобы он это понял правильно.

Я почувствовала, как клокотавшая в груди злость медленно уступает место усталости. И смирению. И пониманию, что Эшворт прав. Одна я действительно не справлюсь.

— Ты сама пришла ко мне за помощью, — серьезно произнес ректор. — Вот я и предлагаю тебе помощь, глупая ты женщина.

Эшворт шагнул ко мне, и я механически отступила, потому что тело помнило: когда он подходит так близко, ничем хорошим это не заканчивается. Или заканчивается слишком хорошим, что ещё опаснее.

Но он шагнул снова, и я замерла, потому что отступать дальше означало упереться в стол, а