Волк и корона крови - Элизабет Мэй
— Столько всего. Тебе список по алфавиту или по степени моральной испорченности? У нас есть время до храма.
— Я бы предпочла броситься под поезд.
— Пожалуй, прибереги этот трюк до свадьбы. И помни, если тебе понадобится спланировать трагическую кончину своего нового мужа, я знаю тех, кто знает нужных людей.
Предпочитаю проигнорировать это и поглубже вжимаюсь в сиденье. Меньше всего хочется думать о завтрашней свадьбе с Маркусом фон Редингом. Видела его всего три раза, и, по-моему, он ни разу не потрудился взглянуть выше моей груди. Но, полагаю, это неважно. Брак — чистая сделка, чтобы я забеременела. Девалианты годны лишь для двух вещей — умирать и плодить новых Девалиантов, чтобы те умирали.
Карета резко поворачивает. Дорога перекрыта для всех, кроме нашей процессии, витрины лавок закрыты ставнями до окончания церемонии. Даже храм пуст, готовясь к нашему прибытию.
Мы останавливаемся у закругленного королевского входа, где статуя Алексиоса грозно взирает на нас. Скульптор уловил выразительные черты его лица, каждое перо крыльев. Он восседает на троне, одна рука держит меч, другая тянется вниз. Не разберу, должно ли это выглядеть как благословение или угроза, но, возможно, в этом и суть.
Ветер хлещет по щекам, когда мы поднимаемся по ступеням и распахиваем двери. Аромат ударяет в нос первым: тяжелый ладан едва перекрывает сильный металлический запах крови, за столетия пропитавшей священные камни.
Свечи в нишах освещают росписи на стенах. На одной Алексиос вершит суд, а человек пресмыкается у его ног. На другой он летит в битву с высоко поднятым мечом, раскинув красно-черные крылья.
А на следующей фреске — принцесса Девалиант, изменившая судьбу миров. Амальтея. Приносящая в жертву свою жизнь, чтобы удержать Покров, скрепить Соглашение и завершить войну, едва не погубившую оба мира.
В конце наоса18 возвышается алтарный камень — простая плита из белого мрамора с ржавыми пятнами. Три Оракула в темных одеяниях стоят у подножия, лица скрыты вуалями. Вижу их каждые четырнадцать дней во время церемонии, но мы не в приятельских отношениях. Трудно установить сердечную связь с женщинами, которые прижимали тебя к алтарю и вгоняли нож в грудь с детства. После такого не проникаешься нежностью.
Я коротко киваю.
— Доброе утро.
Главный Оракул выступает вперед, ее облачение мерцает.
— Принцесса Бриони, Вечный прислал известие, что Ваше подношение не требуется.
Теодора замирает, дыхание перехватывает.
Я уверена, что ослышалась. Ладанные пары, должно быть, вызывают у меня галлюцинации.
— Простите. Мне послышалось, Вы сказали…
— Вы расслышали верно, — говорит второй Оракул. — Сегодня не будет церемонии якорения. Ваше подношение более не требуется.
Более не требуется.
Слова лишены смысла. Более не требуется, более не требуется, более не…
Всю жизнь я была необходима. Играла предписанную роль, стержень Покрова. Одна из Якорей Алексиоса в смертном мире. Проливала для него кровь с тех пор, как научилась ходить. Умирала за него снова, и снова, и снова. Пожалуй, почти впечатляет, до какой степени самоотречения дошла.
И теперь я больше не нужна?
— Не понимаю, — произносит Теодора. — Моя сестра чем-то оскорбила его?
Оракул поворачивает голову к ней.
— Воля Вечного не подлежит сомнению смертных.
Всё мое придворное воспитание до последней крупицы уходит на то, чтобы не броситься через алтарь и не придушить Оракула ее же вуалью.
— Две недели назад я была незаменима. Теперь я — ничто, — произношу ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце. — Алексиос поделился причинами или предпочитает держать нас в неведении?
Третий Оракул отвечает.
— Вы живете и умираете по милости Вечного, и он лишил вас ее. Больше говорить не о чем.
Милость. Как драгоценно.
— Верните всё как было, — резко говорит Теодора. — Моя сестра готова совершить подношение и исполнить свой долг, — она прожигает их взглядом, которым и заслужила прозвище холодной стервы. — Ваша обязанность — взять ее кровь.
— Вы больше не регент, принцесса, — говорит Главный Оракул. — Здесь у Вас нет власти.
Теодора вздрагивает, и я вижу, что колкость попала в цель. Она тяжело сглатывает при напоминании обо всем, чего лишилась.
— Ах да, — говорю я. — Запамятовала, что послушание — непременное условие для верных Алексиоса. Скажите, Вы получаете свое положение лишь потому, что являетесь бастардами от полубогов и людей, или существует экзамен на подобострастную преданность? Проверяет ли он отсутствие индивидуальности? Любопытно, как это устроено.
Оракулы ахают. Кажется, одна из них давится собственной слюной под вуалью.
— Бри, — говорит Теодора. — Пойдем. Мы уходим.
Уже тянусь к руке Тео, когда третий Оракул произносит:
— Если Вы сомневаетесь в наших словах, принцесса, взгляните на свою метку.
Я оборачиваюсь.
— Что Вы сказали?
Оракул указывает на мое запястье — золотой браслет Отмеченной, который ношу, сколько себя помню.
— Убедитесь сами.
Дрожащими пальцами расстегиваю застежку, дыхание учащается. Это, должно быть, ошибка. Какое-то извращенное, ритуальное унижение.
Браслет падает, на внутренней стороне запястья выжжена перечеркнутая метка Алексиоса. Тот самый символ, что провозглашал меня его Отмеченной с того дня, как я родилась и получила каплю его крови, как и всякий другой младенец в Лусени. Только теперь око закрыто.
И на мне стоит метка смерти.
Крохотная отметина. Вот и всё, что нужно, чтобы разрушить жизнь.
Все эти годы я истекала кровью ради Покрова — умирала сотнями смертей. Ложилась на алтарь снова и снова и чувствовала, как сердце останавливается, задолго до того, как вообще поняла смысл жертвы.
Вспыхивают воспоминания о маленькой девочке, сбитой с толку и перепуганной, слезы текут по щекам, пока она умоляет их остановиться. Молит не причинять боль, снова. Но церемониальный клинок рассекает кожу, мир меркнет по краям, и Пустота поднимается, чтобы забрать ее. Никто не слушает. Никому нет дела.
Боги не отвечают на мольбы. Чудовища редко это делают.
— Я ни разу не пропускала подношение, — едва слышно произношу, глядя на обличительный символ. — Ни единого раза.
Главный Оракул разглядывает меня молча.
— Месяцами люди в этом городе бросали розы к Вашим ногам, вместо того чтобы проливать свою кровь для Вечного. Он проявил к ним больше милосердия, чем ко многим другим. Вот каковы последствия.
Лицо горит. Я никогда не просила их поклонения. Лишь делала то, что требовалось Теодоре, — выставляла единый фронт, когда наш дядя бросил трон. Давала публике хоть малую толику уверенности, что Дом Девалиант не разваливается.
Но я наблюдала, как их осторожные вопросы обращались восхищением, а затем превратились в нечто куда более опасное: почитание. Каждое подношение и шепот молитвы в мое имя, давали