Крик души, или Я другая - Ани Вебр

— Почему? — спросила я с набитым ртом, и крошки хлеба рассыпались по коленям, но я не заметила — так захватил меня рассказ.

— Он намного старше, вдовец, имеет двух детей. Ей пришлось взять на себя их воспитание и ведение хозяйства. Он был богат. Она и повелась на деньги. Только после свадьбы узнала, что у него больше долгов, чем денег, и всё придётся делать самой, — Камиль говорил спокойно, без осуждения, будто пересказывал старую легенду, которую слышал столько раз, что она уже не ранила.

— Это её наказание. Богиня всегда всё видит и воздаёт всем по заслугам, — произнесла я, и слова прозвучали твёрже, чем я чувствовала себя внутри. Философия — это мой конёк, или, вернее, то, за что я цепляюсь, когда мир становится слишком жестоким.

— Ты правда так считаешь? — как-то странно посмотрел он на меня, чуть прищурившись, будто пытался разглядеть что-то скрытое под грубой тканью одежды и мальчишеской позой. Неужели тот парень и есть он сам? Как бы аккуратно узнать?

— Конечно. Девушка уже наказана, а парню тому богиня пошлёт самую лучшую женщину в мире. Она будет любить его и подарит детей, — разошлась я в мечтаниях, и голос мой звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться от напряжения. — И демонам за войну воздастся. Будут страдать и вымаливать прощение у богини.

— Ты же тоже демон. Не боишься? — «Ой, увлеклась», — мелькнуло в голове, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок неловкости.

— Нет. Я же не воюю. Вот тебе жизнь спас. За что меня наказывать? Азазель накажет только виновных. А Димитрису этому ещё и за меня добавит. Я буду сильно просить. Вот ему жену надо такую, чтоб лупила и скандалила каждый день. Чтоб перевоспитывала его, в общем, — попыталась перевести всё в шутку, и уголки губ дрогнули в слабой улыбке.

— Хотел бы я на это посмотреть, — усмехнулся Кам, и в этом усмешке было столько тепла, что на мгновение стало легче, будто тьма вокруг нас чуть отступила.

— Хм, я тоже, — и мы рассмеялись — коротко, тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как маленький бунт против жестокости мира, который пытался нас сломать.

Спали по очереди. Сначала Камиль, я охраняла. Ему нужно было отдохнуть — усталость висела на нём тяжёлым плащом, и даже дыхание его было глубже, тяжелее, чем обычно. Потом он сменил меня на посту. Разбудил меня на рассвете — осторожно, едва касаясь плеча, будто боялся, что резкий звук или движение спугнут сон, который и так был хрупким, как тонкий лёд.

— Нам надо уходить. Сюда направляется группа существ, — сообщил он, тряся меня за плечо, и голос его звучал глухо, напряжённо, как натянутый лук перед выстрелом.

— Как ты узнал? — вскочила моментально, и сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— У нас хороший слух. Думаю, ищут именно нас, — ответил он, и в этих простых словах было столько уверенности, что я сразу поверила — не было смысла сомневаться.

Мы оседлали лошадей и двинулись в путь. По словам Камиля, погоня приближалась, и каждый стук копыт отдавался в груди, как предупреждение. Мы скакали быстро, но я боялась загнать лошадей — их бока взмокли, дыхание стало хриплым, и от этого становилось ещё страшнее: если кони падут, мы станем лёгкой добычей. Увидев впереди лес, рванула к нему — тёмная полоса деревьев манила, как спасительный островок в бушующем море. Углубились метров на пять и привязали лошадей. Сами вернулись к краю, спрятались за деревьями и стали ждать. Вглядывалась вдаль, надеясь не увидеть среди преследователей Димитриса — его фигура, его движения, его взгляд были врезаны в память, как клеймо. Он очень силён. С ним справиться очень сложно, а если с ним подмога, мы не выстоим.

Вскоре появились десять всадников. Пробежав глазами по лицам, не нашла знакомого и выдохнула — воздух вышел из лёгких с тихим, почти неслышным стоном облегчения. С этими мы справимся. Отстегнула свой меч и кинула Камилю. У меня появилась идея.

— Держи. Только верни потом, — он поймал на лету, и металл звякнул, как предвестник беды.

— А как же ты? — в его голосе прозвучало беспокойство — тихое, но ощутимое, как дуновение ветра перед бурей.

— Я справлюсь, — опять вижу скепсис в его глазах — тот самый, который говорил: «Ты слишком юн, слишком хрупок, чтобы делать то, что собираешься». — Верь мне, — произнесла твёрдо, и сама попыталась поверить в эти слова. Он нехотя кивнул. — Как они начнут суетиться, покажись им. Мне надо, чтоб ты отвлёк их внимание, — снова получила кивок, и это простое движение было как обещание, как клятва.

Нас встретили несколько ирлингов в доспехах и с оружием в руках — их фигуры чётко вырисовывались на фоне тёмной стены леса, будто вырезанные из самой тени. Доспехи отливали тусклым серебром, мечи были тяжёлыми, внушительными, а взгляды — острыми, как лезвия. В этих взглядах читалась не просто настороженность — в них была готовность действовать, убивать, защищать, и от этого по коже бежали мурашки.

Увидев Камиля, на серьёзных до этого лицах появились улыбки — сначала робкие, едва заметные, как первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь тучи, а потом всё шире, искреннее, и вот уже кто-то пожимал ему руку, кто-то обнимал, похлопывая по плечу, и в этих жестах было столько тепла, столько облегчения, что даже мне, чужой здесь, стало чуточку спокойнее.

Нас окружили десять стражников, но я чувствовала, что в лесу их гораздо больше — невидимые, бесшумные, они наблюдали за нами из-за деревьев, из теней, из самой листвы, будто лес сам стал их союзником. В мою сторону отпускали косые взгляды — в них плескались презрение, ненависть и злость, тяжёлые, как капли расплавленного металла, падающие на кожу. Не трогали — уже хорошо. Стояла, прислонившись к боку Ветерка, и старалась не шевелиться, чтоб не привлекать лишнего внимания. Тёплое, надёжное тело коня служило мне опорой, его спокойное дыхание — якорем в этом море чужих взглядов.

Кам отошёл с тремя в сторону и о чём-то тихо разговаривал — голоса звучали приглушённо, почти шёпотом, но я знала: у ирлингов острый слух, и каждое слово доносилось до остальных, как звонкая капля в тихом колодце. Остальные прислушивались и бросали на меня всё более изучающие взгляды — в них уже не было открытой враждебности, но было любопытство, насторожённое,