Зеленая клетка - Джес Лоури

Я соскальзываю с кровати и поднимаюсь на ноги, которые сейчас кажутся мне стеклянными. — Ты ни капли на него не похож, Гриффон. — Мне критически важно, чтобы он это услышал. И пусть я, скорее всего, никогда в жизни не смогу забыть, как именно его руки опускали моего брата в Жатвенную корзину… я все равно не хочу, чтобы мой старый друг изводил себя призраками прошлого.

Но он продолжает говорить так, словно вообще не слышит моих слов:

— А потом тебя нарекли Николе. — Он делает паузу. — И у меня больше не было на тебя никаких прав. Во всяком случае, на ту тебя, о которой я мечтал. И тогда мне стало гораздо проще тебя ненавидеть.

Сердце делает кульбит. Что он такое говорит?

— Первые несколько месяцев после церемонии мне стоило титанических усилий просто избегать тебя, но со временем это вошло в привычку. Я смирился со своей участью. И с твоей, и с участью Николы. — Гриффон переводит дыхание, и это ожидание становится для меня почти мучительным. — Но то, что ты сказала на крыше… — он замолкает, словно пугаясь того, куда могут завести его эти мысли.

Инстинктивно я протягиваю к нему руку, но в последнюю секунду одергиваю себя. Меня буквально потряхивает от избытка чувств, я кажусь себе сплошным оголенным нервом. Разумеется, мы не могли быть вместе, но ради чего мы оба растоптали и принесли в жертву нашу дружбу на целых четыре года, вместо того чтобы просто сесть и честно поговорить о своей боли?

Он оборачивается и смотрит на мои губы с такой пугающей интенсивностью, что по телу снова пробегает волна мурашек. Но вместо того чтобы прижаться к ним своими, его взгляд возвращается к моим глазам.

— Вот почему я выступил против нашей помолвки в часовне, — его глаза горят яростным, неистовым огнем. — Я не хочу, чтобы тебя силой заставляли выходить за меня, Роуз. И когда ты подошла ко мне сегодня внизу… это не было посредственно. На какую-то долю секунды я действительно поверил, что ты можешь испытывать ко мне то же самое, что и я к тебе. Мне жаль, что я поставил тебя в неловкое положение. И я буду до конца своих дней просить прощения за то, что стал частью Жатвы Джонаса.

Я покорно киваю, и на глаза наворачиваются слезы, потому что я кожей чувствую: сейчас он говорит чистую правду.

— Я верю тебе, — произношу я, но на самом деле эти слова означают другое: «Я прощаю тебя. Настолько, насколько вообще способна это сделать». Но уже слишком поздно. Как только планшет полностью зарядится, я должна буду оставить его и эту Долину навсегда.

Глава 32

Я была уверена, что после такого разговора у меня скорее получится взлететь на Стену без всякой корзины, чем уснуть, но усталость и измождение прошлых дней, в конце концов, взяли свое. Когда я просыпаюсь, первая мысль, которая приходит в голову — будто кто-то намертво привязал меня к кровати и долго, методично бил палкой.

Я глухо застонала, поднося ладонь к лицу. Оскар ни капли не преувеличивал, когда говорил о том, насколько всё будет болеть. И тут я замечаю расцветающие на запястье лилово-зеленые синяки — наглядный след вчерашней тренировки. Придется хорошенько следить за тем, чтобы рукава рубашки всегда были опущены как можно ниже.

Но затем я замечаю кое-что еще, кое-что совершенно чудесное: сквозь окно в комнату бьют яркие, золотистые лучи утреннего солнца!

Я резко сажусь. Если такая погода продержится весь день, планшет зарядится полностью. А если и завтрашний день вопреки всем прогнозам Астронома окажется солнечным, я смогу забрать устройство и спуститься в корзине к Джонасу. Будь я на его месте, я бы держалась поближе к Вратам Эдема — либо на самой вершине Стены, либо у её подножия с той стороны, если бы удалось спуститься.

Держись, братишка. Я иду.

Я уже собираюсь сбросить одеяло, но замечаю, что впервые с момента моего переезда в коттедж Цзы Гриффон всё еще спит на полу рядом с кроватью. Я замираю, разглядывая его, а сердце в груди начинает испуганно бухать. Одеяло запуталось у него в ногах. Неужели ему снились кошмары, которых я не услышала? Солнечный луч нежно скользит по его лицу, очерчивая линию закрытых глаз и упрямый изгиб носа. Его обнаженная грудь мерно и спокойно вздымается, одна ладонь небрежно брошена сверху.

В полусне он выглядит таким беззащитным, на расстоянии вытянутой руки от меня. Сама не понимая, что делаю, я протягиваю руку к его лицу. Не думаю, что я действительно собиралась коснуться его, но мне уже никогда об этом не узнать, потому что его пальцы мертвой хваткой смыкаются на моем запястье за мгновение до того, как я успеваю приблизиться.

Один резкий рывок — и я с грацией перевернутой черепахи впечатываюсь прямиком в широкую, теплую грудь Гриффона.

— Что ты делаешь?! — возмущенно требую я ответа.

— А что делала ты? — Его глаза абсолютно чистые, а губы тронуты легкой усмешкой.

— У тебя на лице была какая-то букашка, — нагло вру я.

Он приподнимает одну бровь:

— И ты собиралась меня спасти?

Я резко вырываю руку, поднимаюсь на ноги и невольно застонав от пронзившей тело боли.

— Мышцы затекли? — спрашивает он, поворачиваясь на бок лицом ко мне и подперев голову локтем.

— Ничуть. — Сама не знаю, зачем продолжаю упрямиться. Я судорожно разглаживаю подол пижамы. — Я пойду приготовлю завтрак. — Я перехватываю повседневную одежду, перекинутую через изножье кровати. У меня два варианта: либо одеться прямо здесь, либо спускаться в ванную, рискуя столкнуться в коридоре с Яреком в одном ночном белье. — Отвернись.

— Мы все вчера купались в ручье, — невозмутимо констатирует он факт. — Надеюсь, ты не думаешь, что твоя мокрая сорочка оставила простор для воображения?

— Замолчи! — я затыкаю уши руками.

Из его груди вырывается странный звук, и до меня не сразу доходит, что он тихо, искренне посмеивается.

— Для Аптекаря ты на удивление сильно стесняешься человеческого тела, — замечает он.

— Ты говоришь точь-в-точь как твоя мать. — Я чувствую, как лицо недовольно кривится.

— Бывают вещи и похуже. Говорить как мой отец, например. — Он легко поднимается на ноги и подходит к комоду. Спиной ко мне он выбирает чистую тунику. И несмотря на всю свою застенчивость, я просто не могу отвести взгляд от того, как перекатываются мышцы под его кожей, когда он поднимает руки,