Зеленая клетка - Джес Лоури

— Роуз, стой! — резко вскрикивает он.

Я оборачиваюсь.

Гриффон выглядит так, словно ему причинили физическую боль. От его недавнего шутливого тона не осталось и следа — выражение лица изменилось на сто восемьдесят градусов.

— Роуз, — произносит он, пристально вглядываясь в меня. — Ты вообще сама понимаешь, чего хочешь от этой жизни?

— Что, прости? — Я ошарашенно оглядываюсь по сторонам. Я понятия не имею, к чему он клонит, но в его словах сквозит что-то похожее на оскорбление.

Он устало проводит ладонью по лицу и тяжело вздыхает:

— Ты стала Аптекарем просто потому, что родилась в этой семье. Ты потрясающе справляешься, пойми меня правильно, но ты бы никогда не открыла в себе этот талант, если бы не слепая случайность при рождении. Ты собиралась выйти замуж за Николу только потому, что вас распределили друг другу. — Его голос падает до шепота. — Теперь ты выходишь за меня по той же самой причине. И ты собираешься переодеваться прямо передо мной только потому, что я поддразнил тебя, назвав слишком трусливой. Ты хоть раз в жизни задумывалась о том, что дорого лично тебе?

Острая точность этого вопроса бьет под дых. Я судорожно пытаюсь отыскать в мыслях хоть какую-то истину, в которую сама искренне верю:

— Ты был мне дорог. Когда мы были детьми.

— Почему?

Перед глазами проносятся все наши тайные надежды, мечты, глупые планы и детские страхи, которыми мы делились друг с другом. То, как бережно он умел слушать и как рядом с ним во мне просыпалось всё самое лучшее.

— Потому что с тобой всё было правильно и просто. Когда мы были вместе… я чувствовала себя целой.

— Но ты мне об этом так и не сказала, — в его тоне нет упрека, только тихая грусть.

Я в крайнем раздражении всплескиваю руками:

— Это ты вообще-то перестал со мной разговаривать!

Он едва заметно склоняет голову, признавая мою правоту. Справедливо, — читается в его жесте. Мне бы остановиться, пока перевес на моей стороне, но старые, годами вбивавшиеся в голову программы умирают неохотно.

— И во всем остальном у меня тоже не было выбора. Так уж устроена наша Долина.

Гриффон качает головой:

— Но неужели ты ни разу не разозлилась? Не пыталась бунтовать против этого?

В памяти тут же всплывают строчки школьной клятвы, обрываясь на полуслове: «Систему храни — и она защитит, по правилам жизнь…» Я слишком долго заталкивала свои настоящие чувства как можно глубже. Но теперь, когда Джонаса забрали, а меня вынудили жить под одной крышей с людьми, которым я не могу доверять, у меня просто больше нет сил удерживать эту плотину.

— Смерть отца полностью сломала меня, — признаюсь я, твердо удерживая его взгляд. — Сейчас я отчаянно жалею, что не начала задавать вопросы еще тогда, но я была слишком напугана. Я наивно верила, что если буду беспрекословно следовать правилам, то смогу защитить оставшихся членов семьи. — Голос предательски ломается от осознания того, насколько жестоко я ошибалась. — Но больше этому не бывать, Гриффон. Я больше не собираюсь покорно идти на заклание. Я готова бороться за то, во что верю. — В груди становится тесно, дыхание сбивается. Я сама не понимаю, почему так сильно разгорячилась. Ведь он не пытается сделать мне больно.

Он молча изучает меня, и на его красивом лице проступает выражение глубокой, беспредельной тоски.

— Как твой муж, я буду стоять за тебя горой. Даже если этот выбор сделали за тебя. — Он мягко обходит меня, оставляя в воздухе едва уловимый шлейф соснового аромата. — Обязательно поешь сегодня, — бросает он уже у самой двери. — Ты слишком много работаешь и вечно пропускаешь обеды.

После чего за ним тихо закрывается дверь.

Мне требуется нечеловеческое усилие воли, чтобы не броситься вслед за ним и не признаться во всем: что я собираюсь бежать и искать Джонаса. Как бы приятно ни было тешить себя иллюзиями, будто Гриффон согласится помочь мне устроить побег, реальность куда прозаичнее — скорее всего, он сделает всё, чтобы отговорить меня от этого безумия. И я бы не смогла его за это винить. Но для меня есть лишь одна вещь, которая страшнее мысли о побеге за Стену вслед за братом-близнецом — это остаться здесь и до конца своих дней мучиться вопросом, обрекла ли я его на медленную и мучительную смерть.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем мне удается взять себя в руки. Я делаю глубокий вдох, невидящим взором уставившись на платяной шкаф. И тут в памяти всплывает вчерашний вечер — те самые бумаги, которые Гриффон так судорожно пытался спрятать обратно на полку. Разумеется, это совершенно не мое дело, но любопытство — куда более приятный спутник, чем удушающий страх. Я стремительно подхожу к шкафу. Запускаю руку под сложенные одеяла и подушки. И извлекаю на свет плотную пачку листов.

Рисунки углем. Потрясающе точные, детальные наброски: вековые деревья, изгибы Стены, домашний скот на пастбище. И на доброй половине из них изображена девушка, как две капли воды похожая на меня. Вот только на этих рисунках над её головой всегда ярко сияет солнце.

Сердце сладко и больно сжимается, и я тихо вздыхаю.

Как же всё-таки просто было жить еще всего несколько дней назад, когда человек, которого я оставляла позади, был для меня всего лишь врагом.

Глава 33

Когда я прихожу на кухню, там обнаруживается только Ярек.

— В стенах Стены, — произношу я нараспев, слегка склонив голову в знак почтения. Надеюсь, этот жест поможет нам начать сегодняшний день с правильной ноты. — Мизия и Гриффон присоединятся к нам на завтрак? — Я направляюсь к дровяной печи, чтобы растопить её.

— А ты не спросила об этом своего нареченного, пока утреннее солнце застало тебя в его объятиях? — спрашивает Ярек, но в его голосе почему-то нет привычной язвительности. Сегодня он выглядит еще более изнуренным и уставшим, чем накануне вечером.

Я бросаю быстрый взгляд на его раненую руку, скрытую до самого локтя рукавом рубашки. Никаких видимых признаков заражения крови или избыточного отека. Я ставлю кастрюлю с водой на разогревающуюся плиту, высыпаю туда овсяные хлопья и добавляю щепотку лаванды. Как бы мне сейчас пригодились черные грецкие орехи, чтобы придать блюду хоть какой-то вкус. Скоро нам должны доставить свежую партию фруктов и овощей — то немногое, что еще остается в закромах в это время