Безупречная репутация - Марьяна Брай

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности — это была чистая, неприкрытая беда.

— Софья! — выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, — Алексей, не пускайте мальчишку! — и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.

Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.

— Что здесь происходит?! — мой голос сорвался на крик, перекрывая общий гул. — Немедленно прекратите!

Рябой мужик медленно повернул голову в мою сторону и сплюнул прямо на чистый пол.

— О, барышня пожаловали. А мы тут это... порядок наводим по наказу. Велено станцию остановить, а честной компании выметаться на мороз прямо сегодня.

— Лизавета Платоновна! — Фомич обернулся ко мне, и я увидела в его глазах такую невыносимую тоску, что мне захотелось завыть. — Они ворвались, ремни со шкивов срезали, станки встали! У нас выпуск на завтра в печати. Значит, газета не выйдет! Надо за батюшкой вашим посылать, Христом Богом молю!

Я почувствовала, как во мне закипает холодное, расчётливое бешенство — то самое, которое помогало мне выживать в офисных джунглях будущего и которая сейчас была моей единственной броней. Я мельком увидела Алексея Синицына, который замер на лестнице за моей спиной, его рука лежала на эфесе сабли.

— Алексей! — крикнула я, не оборачиваясь. — Помоги Мишке, пусть спускается по трубе из окна и летит к квартальному! Зовите жандармов!

Я знала, что жандармы вряд ли помогут, если за погромом стоит хозяин здания, но блеф был необходим.

— Кто вам позволил трогать частную собственность? — я начала медленно спускаться по ступеням, стараясь, чтобы каждый мой шаг чеканил уверенность. — Эти станки принадлежат моей семье! Вы портите оборудование и за каждый винт будете отвечать на каторге!

— Хозяин этого дома позволил, — нахально ответил рябой, делая шаг ко мне. — Имеем право гнать захватчиков с чужой земли.

Я спрыгнула с последней ступеньки и буквально вклинилась между громилой и стопкой бумаги.

— Ошибка! Это чудовищная юридическая ошибка! — я говорила громко, замечая, что ворота типографии распахнуты настежь и на улице уже собирается толпа любопытных. — Если вы тронете хоть один лист, вы станете соучастниками грабежа. Когда дело дойдёт до суда, ваш наниматель умоет руки, а вы пойдёте по этапу!

Фомич смотрел на меня несчастными глазами. Он молчал, но его взгляд говорил яснее слов: «Лизавета Платоновна, деточка, вы же знаете, кто это заказал. И знаете, что по законам этого времени он в своем праве.».

— Они действуют по моему указанию, дорогуша. И закон здесь — на моей стороне. Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос Аркадия Столпянского прозвучал от входа: вязкий, как болотная жижа, и холодный, как лед под мостом. Толпа рабочих расступилась.

Мой самозваный жених стоял в проёме двери, залитый утренним светом, и выглядел воплощением праведного гнева, смешанного с триумфом. Тёмный сюртук под дохой из чернобурки, идеально вычищенный цилиндр в руках и это мерзкое выражение превосходства на лице. Его глаза горели фанатичным огнём — он наслаждался моментом. Он видел страх в глазах наборщиков, видел наше бессилие.

— Аркадий Николаевич, — я выпрямилась, расправляя плечи. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была скалой.

«Ты боец, Лиза, — шептала я себе. — Ты в Москве-Сити таких акул в нокаут отправляла! Неужели этого провинциального интригана не переиграешь? Используй его слабость: его тщеславие.».

Я заметила, что зеваки у ворот уже не просто стоят, а прислушиваются. Кто-то из уличных мальчишек даже залез на забор. Это был мой единственный шанс. Я не должна была кричать на него, как истеричка. Я должна была сделать его хамом в глазах общественности.

— Аркадий Николаевич! — я заговорила очень громко, четко артикулируя каждое слово, будто выступала со сцены Большого театра. — Если вы человек чести, коим всегда себя именовали, то вы позволите нам покинуть ваше здание достойно! Позволите собрать наши машины, забрать наши вещи и съехать, как полагается дворянам! Если же вы решили превратить этот спор в базарную драку... Что ж! Давайте! Пусть весь Петербург увидит, как господин Столпянский силён воевать с барышней! Как он крушит станки, за которыми работают честные люди!

Аркадий замер. Его щека дёрнулась. Он явно не ожидал, что я вынесу наш конфликт на суд улицы. Он посмотрел на ворота, где уже скопилось человек тридцать: дворники, мелкие лавочники, какие-то студенты. В их взглядах не было сочувствия к нему: люди всегда на стороне тех, кого гонят. Я видела, как он борется с собой. С одной стороны, желание растоптать меня здесь и сейчас, с другой — страх стать посмешищем и героем скандальной хроники, которую, к слову, я же и напишу.

— Лизавета Платоновна, — он заговорил поставленным торжественным голосом, играя на публику, — склонность к театральным эффектам делает вам честь как журналисту, но не как женщине. Я — человек слова. И как хозяин этого помещения я требую его освобождения. Но... — он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, — будучи верным принципам благородства,