Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

- В этот раз нет, - ответил он тихо, и в его голосе прозвучала такая беспросветная печаль, что мне стало не по себе. - Сегодня я был в Коломне. В том жутком месте, где доживает свои дни семья Назимова... То, что я увидел сегодня... это ужасно… Стало намного хуже. Елена совсем больна. Её пальцы исколоты иглами, она шьёт почти на ощупь в этой тёмной сырой конуре. А Варя надрывается с утра до зари. И всё это моя вина.

Я поднялась и подошла к Адаму. Мне хотелось коснуться его плеча, поддержать, но, увы, это было невозможно.

- Нельзя изменить прошлое… Но можно исправить настоящее. Почему вы пошли туда именно сегодня?

Он поднял на меня взгляд, полный муки:

- Потому что сегодня годовщина той ночи на Морской. Я должен как-то искупить это, Татьяна. Иначе я никогда не обрету покой…

- Хотите, я поговорю с этими бедными женщинами? Возможно, они найдут в себе силы для прощения, если увидят искреннее раскаяние… Пусть и через меня. И я постараюсь помочь. Может, стоит привлечь графиню Стречину? У нее есть связи в благотворительных комитетах, она сможет устроить Варю в приличное место…

- Послушайте, ma chère… - поручик как-то неловко замялся. - Есть кое-что ещё... У меня остался тайник. Там приличная сумма в золотых монетах и несколько ценных бумаг на предъявителя. Этих денег с лихвой хватит, чтобы выкупить Елену из той долговой ямы, в которой она оказалась, и обеспечить Варе приданое.

- Но почему же вы молчали до сих пор, Адам?! – изумлённо воскликнула я. – Мы могли бы помочь им раньше!

- Я не смел. Место, где спрятано золото, точно не для вас. Я прятал эти деньги в те дни, когда за мной по пятам ходили кредиторы…

- Что это за место?

- «Красный фонарь» на Мещанской. Публичный дом мадам Жюли. Я зашил ассигнации и золото в подкладку старого бархатного дивана в «малахитовой» комнате. Я часто бывал там… - поручик отвёл взгляд. – Вы не должны ходить туда.

- Я что-нибудь обязательно придумаю. И поверьте, скоро ваши «сокровища» будут в моих руках.

Утро встретило меня мрачным саваном. Небо над Невой затянуло грязно-серыми тучами, из которых бесконечно сыпалась мелкая колючая взвесь. Город казался эскизом, нарисованным углём на мокрой бумаге… всё расплывалось, теряло чёткость, тонуло в сырой мгле…

К назначенному часу я облачилась в строгое платье и надела изящную чёрную шляпку с вуалью. Мне предстояло посетить не самое приятное мероприятие. Но как бы мне ни не хотелось этого делать, служба была прежде всего.Я стояла у окна, наблюдая, как редкие прохожие кутаются в шарфы, поднимают воротники, спеша по своим делам. И понимала, что не могу выкинуть из головы образ Северского. Его лицо, пугающие глаза, вкус того поцелуя, который оборвался так внезапно... Мысли о нём были как навязчивая мелодия, заставляя сердце замирать в странном предвкушении. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять жар, вспыхнувший на щеках при одном лишь воспоминании о графе. И ощущая на губах фантомный вкус его поцелуя: терпкого, как дорогое вино и опасного, как первый глоток яда… Мой разум кричал, что это опасно! Что Северский — существо, чья природа противоречила всему, во что я верила, всей моей духовной опоре! Но я понимала, что все доводы рассудка — лишь тонкая корка льда над бушующим океаном. Один его взгляд — и эта корка треснет. Я знала, что если он позовёт снова, шагну в этот омут без тени сомнения. Не потому, что слаба, а потому, что только в этой бездне я чувствовала себя по-настоящему живой…

Экипаж уже ждал у подъезда, и вскоре колеса зашуршали по мокрой брусчатке, унося меня к дому Гжельской. Интересно, смогу ли я поговорить с духом усопшей или тот, кто её убил, сделал всё, чтобы она не раскрыла рта даже после смерти? В том, что Ольгу убили, я ни минуты не сомневалась. Но кто это сделал? Вальмонт? Неужели она в чём-то провинилась перед своим господином? А может, к смерти причастен Северский? Нет. Не его стиль. Граф бы просто погасил эту жизнь... А то, что обнаружили в доме Гжельской, не было обычным убийством. Это была изощренная насмешливая декорация.

Когда экипаж остановился у дома Ольги, Григорий помог мне спуститься с подножки. И я на секунду замерла, в первый раз столкнувшись с ритуальной составляющей смерти. В глаза бросился еловый лапник, густо разбросанный перед входом. А на дверях уже висели длинные ленты чёрного крепа, намокшие от дождя. Я поднялась по ступеням, переступила порог и сразу почувствовала запах горящих свечей и уксуса, которым, видимо, обтирали покойницу.

- Вы пришли почтить мою госпожу, Татьяна Фёдоровна? Это так мило…

Я вздрогнула от неожиданности, услышав откуда-то снизу неприятный голос. А потом опустила взгляд. Передо мной стоял тот самый карлик, что служил извозчиком у Ольги. Он широко улыбнулся, демонстрируя частокол жёлтых, порченых гнилью зубов. В его глазах не было и капли скорби, лишь острое торжествующее любопытство.

- Прошу вас, проходите в гостиную, - он согнулся в причудливом, почти шутовском поклоне, указывая короткой рукой на распахнутые двери, за которыми виднелся гроб.

- Благодарю, - ответила я, стараясь не выдать охватившего меня отвращения, и решительно пошла вперёд.

Гроб стоял на постаменте посреди комнаты, окружённый свечами. Окна были приоткрыты, и огоньки метались от сквозняков, бросая на стены уродливые дёргающиеся тени. В гостиной никого не было.

Я медленно подошла ближе и посмотрела на покойницу. Ольгу одели в жемчужно-серое платье с высоким воротником. Но страшный багровый след от шарфа всё равно виднелся над кружевом. Кожа Гжельской приобрела серовато-жёлтый оттенок, губы посинели и подсохли, приоткрывая зубы. Но страшнее всего были глаза. Несмотря на старания обмывальщиц, веки прикрылись не полностью, и из-под ресниц на меня смотрела мутная, подёрнутая пленкой полоска белка. Казалось, Гжельская подглядывает за мной из своего небытия.

И тут я услышала тонкий прерывистый всхлип, полный самого настоящего ужаса. Я резко обернулась и в самом углу, за складками тяжёлой портьеры увидела маленькую фигурку. Это ещё что такое? Осторожно приблизившись к ребёнку, я поняла, что передо мной совсем крошечная девочка, одетая в простое платьице с белоснежным передником. Лет пяти, не больше. Из-под светлых спутавшихся локонов на меня смотрели огромные зелёные глаза, полные недетского отчаяния. Малышка вцепилась в ткань шторы