Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Долгий миг мы просто смотрим друг на друга, дыхание замедляется.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты сделал это для меня?

Его костяшки задевают мою щеку. Борюсь с желанием податься навстречу, поймать это мимолетное тепло.

— Тебе это было нужно, — говорит он. — И, возможно, мне тоже.

Почти касаюсь его в ответ. Почти беру его лицо в ладони и вкладываю все мои слова в прикосновение пальцев к коже. Потому что на какое-то время мы оба искали одну и ту же безымянную вещь там, над волнами. Оба желали. Оба не могли облечь странную тоску в слова.

Но затем он отступает на шаг и роняет ладонь.

— Доброй ночи, Девалиант.

Слова прохладны. Вежливы. Напоминание о том, кто мы и что такое, — реальность, завернутая в бессмысленные любезности.

Воздух пахнет страхом.

Есть особый букет, который источают люди, когда знают, что смерть близка. Обычно люблю не торопиться, вдыхая его, смакуя тишину перед работой. Виды, звуки и запахи очередной обреченной деревни.

Но этой ночью я на охоте не один.

— У маленькой демонстрации есть цель, или мы просто любуемся видом?

Бастьен присоединяется ко мне на утесе, белые волосы отливают серебром в лунном свете. Мы с братом одинакового сложения — высокие, широкоплечие, созданные для битвы. Наши крылья раньше прекрасно контрастировали: его звездно-черные и мое сияющее золото. Теперь тени клубятся там, где должны быть перья, — напоминание о том, что было украдено.

На мгновение становлюсь на столетия моложе — стою с братом в другом городе. До войны. До пыток. До того, как три дня вливал в него магию, пока он кричал, а тени прорастали из шрамов на спине.

И я едва не убил нас обоих.

Разминаю плечи.

— Убийство — как секс. Люблю растягивать удовольствие, прежде чем погрузиться.

До войны это могло бы вызвать у него легкую усмешку. Может, отпустил бы какую-нибудь шутку о полубогине-трактирщице, к которой мы оба присматривались в Валленке. Но Валленка теперь лишь руины, как и вся остальная территория нашей матери. Те дни так же мертвы, как и люди, которых мы не смогли спасти.

Внизу снуют селяне, собирая хворост и растопку. Вот что поразительно в людях — то, какими разными способами они готовятся к смерти. Одни бегут, другие прячутся. Полагаю, люди будут цепляться за любую ложь, позволяющую уснуть, когда волки уже стоят у дверей.

Черные глаза Бастьена встречают мои, радужки мерцают звездным светом.

— Знаешь, — произносит он, спокойствие в его голосе заставляет приготовиться к удару, — ходят слухи, что ты в последнее время размяк. Забыл, как исполнять приказы.

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Вот как?

— Алексиос упомянул Кексу.

И вот оно. Настоящая причина, по которой он здесь, на этом утесе, со мной. Не братская забота — она умерла вместе с потерей крыльев, — а повод вспороть меня и поковыряться в потрохах. Будто я — математическая задача, которую можно решить, если копнуть достаточно глубоко.

— Алексиосу нужно хобби, — говорю с пренебрежительным взмахом пальцев. — Вся эта нерастраченнвя энергия до добра не доведет.

— Избавь меня от уклончивости. Ниже твоего достоинства, — тени клубятся вокруг него, обвивая пальто. — Эгоизм, безрассудство, импульсивный контроль младенца — вот твои специальности. Но не трусость.

Ирония того, что он допрашивает меня о поведении, когда его самого почти не видно, не ускользает от меня. Порой кажется, он меня ненавидит. Ненавидит целительскую магию, которой я создал ему жалкое подобие утраченных крыльев. Он — причина, по которой я позволил этой силе атрофироваться, пока Девалиант не вдохновила применить ее снова, и если он когда-нибудь узнает, думаю, будет копаться в моих потрохах, пока не сломаюсь.

Я отвожу взгляд.

— Это было месяц назад, Бас. Мне было скучно. Не ищи скрытого смысла.

— Знаю о твоем саморазрушительном поведении, к которому прибегаешь от скуки. Поэтому и стою здесь.

— Очевидно. Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты стоишь здесь ради дружеского визита к брату.

Его глаз дергается — у Бастьена это почти равносильно тому, чтобы вздрогнуть.

— Второе уклонение. Мне взять твою работу на себя?

— Нет. Я в порядке. Сказал, это был просто каприз.

Ложь — это навык, а лгать Бастьену — искусство. Но что могу сказать? Что не могу перестать думать о ней? Что Девалиант преследует мои сны? Это непристойно — то, как я изголодался по ней. Неприемлемо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее. Чувствую, как ее тело прижимается к моему. Ее голос в моем ухе, глумливый шепот.

Это убивает тебя, да? Желать меня?

— Мы займемся этим или нет? — рычу, разминая шею. — Разрушать места, травмировать людей, ну, ты знаешь. У меня плотный график.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я срываюсь с утеса. Бастьен следует прямо за мной, теневые крылья растекаются дымными щупальцами.

Не колеблюсь и не позволяю себе думать. Просто тянусь к луку за спиной, движения точны, как часы. Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Есть что-то прекрасное в первом миге ясности. Разум затихает, дыхание успокаивается, когда ярость наполняет меня, как старый друг, поглощая всё — сомнения, вину, ее лицо, — пока не остается лишь лук в моих руках и тела, ждущие падения. Стрела пробивает человеку горло, и я дивлюсь тому, насколько чисто. Как легко. Всегда так чертовски просто, едва начнешь.

Бастьен не утруждает себя изяществом аккуратного убийства — он просто разрывает всё, что движется.

— Пожалуйста, — молит какой-то мужчина. Мой брат даже не смотрит на него — тени раздирают человека на части.

В этом есть какая-то мрачная элегантность — в том брутальном способе, каким он разрушает. В том, как разносит здания и делает каждую смерть настолько жестокой и катарсической, насколько возможно. Теперь это его природа — как дыхание для живых и гниение для мертвых. Но если Бастьен подобен буре, то я — отточенное насилие. Убийственный штиль. Направляю каждый выстрел туда, где он нанесет наибольший урон, — глотки, сердца, глаза. Я сосредоточен на ритуальных движениях: натянуть, отпустить, убить.

Дирижирую смертью, словно симфонией. С намерением. Женщина кричит, когда падает ее муж. Кто-то еще молит, и я делаю еще один выстрел. Неважно, куда они бегут или прячутся. От нас нет спасения. Мы — тьма и все ее клыки, и этой ночью явились, чтобы совершить жатву.

Сквозь пелену дыма и криков оцениваю масштаб. Величие того уродства, что мы сотворили с этим местом и его людьми. Вот что мы делаем. Что я делаю.

Движение попадает в периферийное зрение — женщина