Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Это был комплимент?

— Цени — я редко их раздаю, — перевожу взгляд на Амару. — Можно тебя на минуту?

Амара кивает.

— Продолжай упражняться, — говорит она Девалиант, следуя за мной.

Веду ее к осыпающимся остаткам фонтана, задушенного плетистыми розами. Она скрещивает руки на груди, крылья вздрагивают, — замечаю вспышки пурпурного под пудрой, приглушающей их яркость. Истинный оттенок — единственный в своем роде, столь же узнаваемый, как мой.

— В чем дело? — спрашивает она.

Засовываю руки в карманы, изображая спокойствие, которого не чувствовал с тех пор, как нашел те расчлененные тела в Хеллевиге.

— Имя «Росин» тебе что-нибудь говорит?

Она наклоняет голову, обдумывая.

— Нет. А должно?

— Я охотился на крыс в Вартене, — сохраняю небрежный тон, но в мыслях вспыхивают картины склада — аккуратно сложенные части тел, груды слипшихся от крови перьев. — На тех, что торгуют частями тел на черном рынке.

Она вздрагивает.

— Старыми или свежими?

— Свежими, — мрачно говорю я.

— Блядь, — грудь расширяется на рваном вдохе. — Ладно. Продолжай.

— Место, на которое я наткнулся в Хеллевиге, выглядело как разделочный цех Кровавого Двора. Всплыло имя «Росин» вместе с инициалами КД. Подумал, может, ты знаешь что-то, учитывая знакомство с их особым гостеприимством.

При упоминании Кровавого Двора Амара каменеет. Магия потрескивает в воздухе, земля дрожит под ногами. Лишь вопрос времени, когда она вознесется. Постоянное давление низкого уровня стало спутником Амары — мир растягивает себя, чтобы вместить еще одного Вечного, вытачивает пространство для нее.

— В ямах имена часто менялись, — наконец произносит она. — Одни выбирали сами, другие были навязаны нам… — она обрывает себя, тяжело сглатывая. — «Росин» не припоминаю, но многое из того времени просто вырезала из памяти. Некоторые воспоминания не стоят того, чтобы их хранить.

Я киваю. Вспоминание — само по себе жестокая штука. Как бы глубоко мы ни зарывали тела, они всегда находят способ выбраться наружу. Преследуют в полуночные часы и скребут, скребут, скребут путь из ила.

— Понимаю, — говорю я. — Если что-то всплывет — хоть обрывок сведений…

— Скажу тебе, — безрадостный смех. — Ничего так не бодрит, как прогулка по залитой кровью аллее памяти, да? Почти так же весело, как твои прогулки по пеплу Турпори.

Я морщусь.

— Амара.

— Просто пообещай мне кое-что. Если придется втянуть в это Алексиоса, поклянись, что не дашь ему найти меня, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что меня забрали в ямы и что я сделала, чтобы выжить там. Он не может… Мне нужно, чтобы он всё еще думал…

Что-то во мне смягчается. За твердой оболочкой она всё еще та испуганная девочка, что сражалась, убивала и прогрызала себе путь через кошмар — только чтобы выбраться из него, потеряв часть себя.

— Даю слово.

— Просто… слышу, как мир шепчет, понимаешь? И, кажется, это значит, что я скоро стану…

— Вечной. Знаю. Я чувствую это.

Она вертит кольцо на пальце. Единственное, что сохранила от своего Избранного.

— Не знаю, готова ли я.

— Мы справимся.

Прошло пять столетий с моего вознесения. Воспоминания потускнели, оставив лишь оттиски — холод, сокрушительное давление. То, как магия расщепляла меня на куски, прежде чем собрать обратно. Со мной был брат, когда я выполз из собственного пепла, и он удерживал меня, пока мир содрогался и взбрыкивал, приноравливаясь к новому Вечному.

Цена божественности, — однажды сказала мать, — в том, что прежде ты должен умереть.

— Есть место, далекое от любых демисов, — говорю ей. — Где ты сможешь отпустить себя без побочного урона. Я помогу тебе пройти через худшее.

— Алексиос и Северин почувствуют это, — замечает она.

Пожимаю плечами.

— Тогда я испепелю гору. Устрою разрушительный припадок ярости и пусть думают, что это одно из моих переменчивых настроений.

— А если Алексиос сдерет с тебя шкуру за это?

— Ничего такого, чего не переживал раньше.

Она запускает пальцы в волосы, заставляя себя собраться. Выражение лица становится плоским, стены возводятся обратно.

— Спасибо, — шепчет она.

— Да уж, пожалуйста. Не упоминай об этом. Серьезно, ни единого, блядь, слова никому. Мне нужно поддерживать репутацию бессердечного ублюдка.

Амара фыркает, часть напряжения уходит из ее плеч. Взгляд скользит по саду туда, где Девалиант посылает очередной клинок.

— Она становится хороша. Быстрые рефлексы, природный талант. Кто бы мог подумать?

Гордость трепещет во мне.

— Я. Думаешь, почему позволил ей жить?

— Потому что до смерти хочешь трахнуть ее?

— Какой грязный рот. Зачем, еще раз скажи, я тебя терплю?

Амара одаряет меня взглядом.

— Потому что я одна из горстки богов, способных тебя выносить, а тебе нужно столько друзей, сколько можешь собрать. Хочешь рассказать мне, почему смотришь на нее этими глазами?

Да еб твою…

— Какими глазами? — спрашиваю, прикидываясь дураком.

— Ты знаешь какими, придурок. Между вами что-то меняется.

Вспыхивает воспоминание: Девалиант в моих руках, когда летел с ней над Осбу. Ее смех, когда ловил и притягивал ближе.

Только сегодня. На этого мгновение я доверяю тебе.

Моя грудь сжимается. Отряхиваю этот образ, закапывая чувственное воспоминание поглубже.

— Ничего не меняется. Мы играем в игру. Она развлекает, пока мне это не наскучит.

— Ну да, — Амара издает короткий смешок. — Просто развлечение.

Считаю до десяти и пытаюсь напомнить, что когда Амара не строит из себя невыносимую мелкую дрянь, мне на самом деле нравится ее общество. Попытка задушить ее ничего не решит. И вышло бы грязно.

— Почему тебя это заботит? Сама сбросила Девалиант в мой сад со словами: «Она теперь твоя проблема, мудак. Развлекайся, убивая».

— Всё меняется, — говорит она. — И люди тоже — обычно когда мы слишком заняты, глядя в другую сторону, чтобы заметить. Внезапно они перестают помещаться в те аккуратные маленькие коробочки, в которые мы их засунули.

— Тогда я ломаю им кости, пока не поместятся.

Забыть — не вариант. Как и простить.

— Просто помни, — говорит она, — в некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Холодный, твердый узел всё туже затягивается под ложечкой. Нужно прекратить это, пока мы оба не наговорили дерьма, которое не сможем забрать обратно.

— Хватит, — обрываю равнодушно. — Не хотелось бы, чтобы этот разговор стал неприятным.

Амара приподнимает бровь.

— Неприятным для кого? Для тебя? Меня? Для нее?

Не доверяю себе. Кивнув в сторону неба, говорю:

— Иди. Я закончу урок. И не забудь снова нанести пудру на крылья, если хочешь скрыть цвет.

Губы Амары сжимаются в тонкую линию, но она уже отступает и разворачивает корпус, готовясь к полету. Ветер крепчает, шевеля темные крылья.

— Я ухожу. Но, Эвандер? Если тебе придется уничтожить ее, не разбивай ей сердце.

Затем она взмывает в небо мощным нисходящим взмахом, сотрясающим ветви