Развод. Неистинная жена генерала-дракона - Ангелина Сантос

Я отвела глаза первой.

И, возможно, именно поэтому он заговорил снова:

— Почему ты выбрала ехать со мной, а не уйти с Реттом или Кроу?

Я подняла голову.

— Серьезно?

— Да.

— Потому что Ретт слишком гладкий, чтобы я спала рядом с его планами. А Северин... — я коротко перевела взгляд на него. — Северин хорош в тенях и ножах. Но не в том, что происходит со мной внутри браслета.

Северин тихо сказал:

— Обидно, но заслуженно.

Я снова посмотрела на Кайрана.

— А ты — в самом центре того, из-за чего эта ночь вообще существует.

Он долго молчал.

— Это не ответ.

Конечно. Он хотел не логики. Правды.

Я выдохнула.

— Потому что, как бы сильно я ни хотела тебя ненавидеть за утро, развод, ложь и все остальное, я все равно не смогла оставить тебя в серебре.

Карета качнулась на рытвине. Северин очень деликатно уставился в темное окно.

Кайран смотрел только на меня.

И именно это было невыносимо.

Не холод. Не приказ. Не бывшая мужская власть.

Просто взгляд человека, который услышал что-то очень важное и теперь не знает, имеет ли право хотя бы дышать с этим дальше.

— Нэйра...

— Не надо. — Я подняла ладонь. — Не сейчас. Не превращай это в красивую сцену. Я еще не простила тебя.

— Я знаю.

— И не забыла, как ты поставил передо мной бумаги.

— Я знаю.

— И не собираюсь делать вид, что одна ночь в соборе все переписала.

— Я знаю.

Я почти разозлилась.

— У тебя сегодня удивительно удобный набор ответов.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Коротко. Мрачно. Но живо.

— Других я сейчас не заслужил.

Под браслетом шевельнулся жар. Мягче. Ровнее. Как будто сама связка, будь она проклята, услышала это и решила, что, значит, пока можно не бить нас обоих через кость.

Дорога заняла меньше часа.

Охотничий пост оказался старым каменным домом у самого Черного моста, где когда-то, видимо, держали смену караула и охотничью свору. Теперь — только пустые стойла, низкий сарай, дом с толстыми стенами и запахом сухого дерева.

Возница не вошел с нами. Хорошо. Чем меньше глаз, тем лучше.

Внутри было холодно, но сухо. Северин быстро прошелся по нижней комнате, проверил окна, заднюю дверь, печь. Потом кивнул.

— Чисто. Пока.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я.

— Поверь, я тоже.

Он запер вход, оставил меч у стены и наконец посмотрел на Кайрана так, как смотрят не на генерала, а на раненого зверя, который еще держится на лапах, но уже начинает шататься.

— Верхняя комната, — сказал он. — Сейчас.

— Я не лягу, — отрезал Кайран.

— А я и не про сон.

Кайран сделал шаг к лестнице. И тут же остановился.

Почти незаметно. Но мне этого хватило.

Я встала раньше, чем он успел сделать вид, будто ничего не произошло.

— Хватит.

Он даже не попытался спорить. Вот это пугало сильнее всего.

Мы поднялись наверх вдвоем. Северин остался внизу. Наконец-то.

Комната наверху была совсем маленькая: узкая кровать, стол, кувшин с водой, старое кресло, темное окно. Никакой роскоши, никакой безопасности, только крыша и стены.

Кайран дошел до стола, уперся ладонями в край и замер.

Я закрыла дверь.

Тихо. Но с таким чувством, будто наконец отсекла от нас весь остальной мир хотя бы на несколько минут.

— Снимай рубаху, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Что?

— Ты меня слышал.

— Нэйра...

— Не начинай. Ты весь вечер держишься на злости, огне и упрямстве. Серебро на тебе все еще работает. Снимай.

Он смотрел на меня слишком долго.

Потом очень медленно потянул шнуровку рубахи.

Не потому, что я приказывала. Потому что уже сам понимал — сил на притворство больше нет.

Ткань соскользнула с плеч.

Я втянула воздух сквозь зубы.

Рана от сети на плече почернела по краям сильнее, чем в соборе. По шее и вниз к ключице шли тонкие серые полосы — не просто следы металла, а остаток печати, которой его держали в Пепельных Клятвах. На правом боку, чуть ниже ребер, был еще один след, которого я раньше не видела: длинная косая ссадина, будто его тащили по камню или ударили цепью наотмашь.

— Сядь, — сказала я.

Он сел на край кровати. Слишком прямо. Слишком спокойно. Как мужчины садятся только тогда, когда уже очень близки к тому, чтобы просто рухнуть, и потому держатся за остатки формы как за последнюю милость.

Я намочила ткань водой и подошла ближе.

Пальцы дрожали. Не от нежности. От злости.

На тех, кто это сделал. На него. На себя. На весь этот мир, который так красиво объяснял женщинам их место, пока не приходило время снимать с мужчины серебро собственными руками.

— Больно? — спросила я, коснувшись плеча.

— Да.

Я замерла.

Он редко отвечал так прямо. Очень редко.

— Хоть в чем-то решил не врать?

— Рядом с тобой это стало бессмысленно.

Это тоже было слишком честно.

Я промывала рану медленно, осторожно, почти так же, как раньше. И именно это делало все хуже. Память тела не интересуется официальным положением отношений. Она просто помнит. Как стоять рядом. Как придерживать его плечо. Как наклонять голову к свету, чтобы лучше видеть кровь. Как слышать его дыхание на расстоянии ладони.

— Что было в соборе после моего отъезда? — спросила я, не поднимая глаз.

Он молчал несколько секунд.

— Храм зафиксировал запись. Совет начал давить сразу. Сначала словами. Потом бумагами. Потом просьбами ради порядка. Потом приказом ради стабильности.