Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
Малый за прилавком окинул крестьянина оценивающим взглядом. Увидев на нем простой домотканый кафтан из неокрашенного полотна, какой носят лишь в самых глухих деревнях, он сразу понял, что пришелец городских порядков не знает. Готовые платья в таких лавках шились в основном для торгового люда: хозяева городских лавок заказывали здесь одинаковую форму для своих слуг к трем главным праздникам года, да еще заезжие купцы из караванов охотно брали крепкую дорожную одежду. Стало быть, шили тут исключительно на взрослых мужчин.
— Почтенный хозяин, — с вежливой улыбкой отозвался приказчик. — Наше заведение женского пола не принимает, да и детским платьем мы не промышляем. Ежели тебе надобно одеть дочку, ступай на соседнюю улицу к белошвейкам в швейное подворье. — У них там всё устроено для благородных дам, там и детских нарядов в избытке найдешь.
Выслушав малого, Ганс всё понял. Что и говорить, мужской и женский наряд негоже в одной куче продавать. Прямо здесь Ганс-Старший присмотрел для себя две крепкие рабочие куртки — по триста медных грошей за штуку. Выходило на целую сотню дороже, чем если бы Марта шила из покупного сукна, но Ганс быстро прикинул в уме: то время, которое жена потратит на кройку да шитье у очага, она лучше пустит на перетопку крабового сала под новые кувшины. С таким расчетом переплата уже не казалась пустой тратой.
Следуя указаниям приказчика, Ганс вскоре отыскал швейное подворье. И впрямь, из резных дверей то и дело выпархивали городские женщины. Остановившись у крыльца, Ганс-Старший в растерянности почесал затылок: взрослому деревенскому мужику соваться в бабье царство было как-то совсем не с руки.
Ильза сразу приметила отцовское замешательство и звонко сказала: — Батюшка, давай-ка я сама вовнутрь загляну, всё разведаю. — Ежели присмотрю что дельное — выйду к тебе за монетой. Ганс вспомнил, как ловко дочка давеча управлялась с покупкой рыбы и сыра на рынке, а потому спорить не стал, лишь строго наказал: гляди, мол, долго не задерживайся и по сторонам не шатайся.
Ильза смело переступила порог швейного подворья. Заведение занимало три просторные комнаты, соединенные арками. В восточном покое принимали заказы на вышивку: три мастерицы, склонившись над пяльцами, тонкими угольками переносили узоры на ткань. В средней зале торговали готовой мелочью: здесь на бархатных подушках лежали вышитые кисеты, стельки, нарядные башмачки, узорчатые пояса, мешочки для табака, кошельки для монет, головные повязки, чепцы и подвенечные покрывала. И лишь в западном покое ровными рядами висело готовое платье.
Местные мастерицы через узорное окно уже давно приметили крестьянскую повозку и девочку, но, когда та вошла в одиночку, высокомерия выказывать не стали. На все вопросы Ильзы они отвечали вежливо и степенно, словно перед ними стояла взрослая городская барышня.
Ильза подошла к высокому прилавку в западном покое и поднявшись на цыпочки, принялась усердно разглядывать вешалки. Видя, как малютка тянет шею, пожилая швея ласково спросила: — Что ищешь, милая? Скажи мне, а я сниму да покажу поближе, чтобы тебе сподручнее выбирать было. Ильза разглядела, что у женщины волосы уложены в аккуратный узел, какой носят замужние матроны и вежливо обратилась: — Тетушка, мне бы наряд для себя присмотреть, да еще для матушки моей платье надобно.
Мастерица сразу всё смекнула. Измерив глазами рост девочки, она сняла с вешалки чудесный костюмчик и разложила на сукне: — Погляди-ка, девица, вот на этот наряд. — Цвет нежного розового цветка, тебе к лицу будет. — А по вороту и рукавам мальвы вышиты — работа тонкая, узор праздничный.
Ильза осторожно провела пальчиками по ткани. Сукно оказалось тонкого, плотного хлопкового плетения, на диво мягким. А уж аккуратные швы, изящная вышивка на воротничке и приталенный крой были столь хороши, что простой Марте с её деревенским шитьем за всю жизнь такого было не скроить. Сердце девочки дрогнуло от восторга. — А сколько стоит этот наряд? — деловито спросила она. — Триста медных грошей за весь костюм вместе с панталонами! — ответила швея, внимательно наблюдая за лицом маленькой покупательницы.
Заметив, что при слове «триста грошей» девчушка даже бровью не повела, мастерица втайне изумилась. Но тут же мысленно улыбнулась собственной глупости: «Чего это я? Ребенок ведь совсем, откуда ей знать цену монете. Понятно, что решать всё равно будет тот приземистый крестьянин, что дожидается её на крыльце».
Осмотрев свой наряд, Ильза перешла к платьям для Марты. Но для взрослого платья требовались точные мерки, и швея, наклонившись к девочке, спросила: — Милая, а мерную ленту или старый кафтан твоей матушки вы с собой из деревни не захватили?
Ильза замерла в нерешительности. Перед выездом в город отец, Ганс Старший, не упоминал о покупке одежды, поэтому они не сняли мерки.
Впрочем, Ильзу это не остановило. Оглядевшись, она указала на женщину, сидевшую в дальнем углу мастерской за вышиванием. — Вот у той госпожи в пурпурном платье мерки снимите, — распорядилась девочка. — У неё фигура точь-в-точь как у моей матушки.
Мастерица, часто принимавшая заказы в этой лавке, не стала спорить. Вскоре она принесла платье из темно-пурпурной шерсти. Ильза критически оглядела наряд, сравнив его с тем, что была одета женщина, и покачала головой: — Нет, тетушка, это не пойдет. Слишком по-старушечьи. Матушка еще молода, ей и тридцати нет!
Мастерица лишь хмыкнула про себя: «Девочка, если твоей матери нет тридцати, то выглядит она явно старше своих лет. Но раз платит — дело хозяйское».
— Вон то, небесно-голубое, — Ильза указала на платье с изящной вышивкой в виде мелких цветов на воротнике и манжетах. Оно выглядело скромно, но со вкусом.
Узнав цену — полсолида за комплект — Ильза перешла к обуви. Она выбрала две пары добротных кожаных башмаков с мягкой подбивкой. Обувь была мечтой: до этого момента девочка, как и все в их деревне, носила лишь тяжелые деревянные башмаки, а зимой утепляла их соломой и мехом. Тканевые туфли или простая кожа — привилегия, которую старшие, даже дед Ламберт, позволяли себе только по большим церковным праздникам.
Ильза решила: пусть лучше у нее будет меньше обнов, но она наконец сменит эти грубые колодки на человеческую обувь.
Выскочив из лавки, она подбежала к отцу. — Батюшка, — выпалила она, — мое платье стоит триста монет, а матушкино — пятьсот.
Ганс Старший, услышав цену, невольно передернул плечами. Женская и детская одежда стоила дороже, чем мужская, хотя материала на неё уходило меньше. Однако,