В западне - Ребекка Куинн

— Это ещё и помогает поставить точку, избавиться от обиды здоровым способом. Когда наказание закончено — всё закончено. Урок усвоен, никаких обид.

— Вот так просто? — сдаюсь я и просто смотрю на него.

— Вот так просто, — его губы снова слегка изгибаются.

Это наказание звучит иначе, чем… призвание Джаспера. В каком-то смысле это даже освежает. Никаких обид. Никаких попыток заставить тебя мучиться чувством вины.

— И ты правда называешь это «здоровым способом»? — спрашиваю я, хотя в основном просто поддразниваю его.

Дом закатывает глаза, а затем кивает подбородком в сторону Бо.

— Тебе больше нравится такой вариант? Он, конечно, мягче, но, может, Рождество наступит раньше, чем он тебя простит.

Застонав, я закрываю лицо руками.

— Ты вообще не помогаешь, — снова выглядываю на него. — Должен же быть какой-то другой способ. Не может быть, чтобы у него раньше были отношения и при этом он не умел нормально, по-взрослому поговорить, когда расстроен.

Дом снова поворачивается к деревьям, и намёк на улыбку исчезает с его губ.

— Ну? И что он делал с другими? — прищуриваюсь я.

Его губы сжимаются в гримасе, и я пытаюсь, но не могу не заметить, какие они полные и красивые. Хотя в Доме вообще мало что можно назвать красивым.

— Ты знаешь, что мы делили сабмиссива, — говорит он. Не вопрос. — Если он злился на нашу сабби, то приходил ко мне, и мы вместе подбирали подходящее наказание. Я организовывал сцену, всё подготавливал, а он использовал её, чтобы выплеснуть то, что ему нужно было выплеснуть. Но самому начинать такое ему тяжело. Слишком много внутренних противоречий. Вся эта христианская вина.

Я смотрю на него.

— О, — когда смысл до меня доходит, плечи опускаются, и я повторяю уже тише: — О.

Дом ясно дал понять свою позицию. Он бы ко мне не прикоснулся, даже если бы я осталась последней женщиной на земле — а на данный момент, считай, так и есть.

Значит, никакой сцены с очищающим душу прощением для меня. Если только…

— А он не стал бы… Он мог бы сделать это с Джейкобом? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — плечи Дома напрягаются. — Не стал бы. И не станет. Возможно, ты заметила, но Джейк не очень-то умеет ладить с другими.

— Но, может быть, это могло бы быть как в ту первую ночь с Джаспером, когда он…

Брови Дома так резко сходятся, что я обрываю себя на полуслове.

— Это был разовый случай, — отрезает он.

Из меня вырывается долгий медленный вздох. Ладно. Значит, так разобраться с этим тоже не получится.

Дом смотрит на меня, но я не хочу, чтобы он снова устраивал это своё считывание-моего-лица-золотыми-лазерными-глазами, поэтому опускаю подбородок на колени и продолжаю наблюдать за Бо.

— Пойду немного разведаю. Вернусь через десять минут, — внезапно говорит Дом, поднимаясь на ноги.

Когда он уходит, Бо смотрит ему вслед, затем всего на мгновение переводит взгляд на меня и тут же отводит. Я как раз размышляю, не попробовать ли метод «поговорить с ним напрямую», когда замечаю, что у него в руках.

— Нет, стой! — кричу, вскакивая на ноги. Бо резко смотрит на меня, но через несколько мгновений я уже рядом с ним. — Брось. Немедленно брось.

— Иден, что…

Он не выпускает траву, поэтому я сильно шлёпаю его по руке. Бо с ругательством разжимает пальцы, но я уже достаю флягу.

— У тебя на руке нет порезов? Ты ведь ничего из этого не ел, да? — я лью воду ему на пальцы и хватаю за запястье, когда он пытается отстраниться.

— Прекрати. Прекрати, женщина. Это кружево королевы Анны, дикая морковь, она безвредна, — огрызается Бо, выдёргивая руку из моей хватки.

Пульс колотится у меня в горле, и я внимательно осматриваю его лицо. Вроде ему не плохо. Зрачки не расширены, дрожи нет.

Мой голос звучит гораздо резче, чем я собиралась:

— Это не кружево королевы Анны, — наклоняюсь и поднимаю стебли растения, стараясь не касаться листьев. Примерно через месяц на нём появятся крошечные белые цветы, но сейчас оно ещё голое. — Это водяной болиголов. Видишь фиолетовые пятна на стебле? У кружева королевы Анны стебель полностью зелёный и покрыт крошечными белыми волосками. А этот гладкий.

Бо колеблется, затем тянется к растению. Я глубоко запихиваю его в карман брюк.

— Нет! — восклицаю я. — Не трогай! Ты вообще представляешь, насколько ядовит водяной болиголов? Ты точно ничего не ел?

— Нет, я ничего не ел…

— Ты мог бы умереть меньше чем за час! — у меня трясутся руки. — Нельзя просто хватать любое растение, если не знаешь, что это такое! Ты должен понимать такие вещи.

Челюсть Бо напрягается, и на секунду мне кажется, что он сейчас накричит на меня в ответ. Но через мгновение он отступает и поднимает сковороду. Вываливает её содержимое в кусты. Всё ещё не глядя на меня, он направляется к небольшому ручью и начинает мыть сковороду. Его спина словно стена.

Я глубоко вдыхаю, заставляя себя успокоиться. В короткий момент ясности я думаю, не так ли он чувствовал себя вчера, когда выстрелил в меня? От одной мысли о том, что могло случиться…

— Бо…

— Что случилось с завтраком? — спрашивает Дом у меня за спиной, и я подпрыгиваю чуть ли не на полметра.

Он смотрит на меня.

— Напомни мне не ставить тебя в караул.

— От завтрака пришлось избавиться, — вскидываю я подбородок.

Дом хмурится, но Бо уже возвращается.

— Оставь, Дом. Пошли.

Крупный мужчина переводит взгляд с одного из нас на другого, затем осторожно пожимает плечами.

— Ладно. Идём.

Меня оставили в стороне и велели ждать, и я ненавижу это каждой клеточкой своего тела. Как только мы начали приближаться к их лагерю, Дом и Бо усадили меня под большим валуном, подальше от происходящего, и велели сидеть здесь, пока не вернутся за мной. По крайней мере, Дом оставил мне на прощание несколько утешительных слов:

— Если через час нас не будет, значит, мы уже не вернёмся. Если так случится, иди в Бристлбрук.

Я могла бы его ударить.

Тревога скручивает желудок. Прошло всего минут десять, но минуты тянутся густо, как патока. Впервые запахи влажной земли и свежего воздуха ничуть меня не успокаивают. Я изо всех сил вслушиваюсь хоть во что-нибудь, словно если слушать сильнее, звуки действительно станут ближе.

Поднимаюсь на