В западне - Ребекка Куинн
Я снова останавливаюсь примерно в четверти метрах от него, осознав, что понятия не имею, что делать дальше. Ударить его ножом? Как быстро он сможет развернуться и направить на меня эту штуку? И тут нервно понимаю, что мы находимся примерно в четырёх с половиной метрах над землёй.
Я должна что-то сделать.
Пока колеблюсь, снайпер напрягается и делает ещё три выстрела. Желудок ухает вниз, и я перестаю думать. Бросаюсь вперёд и со всей силы толкаю его ноги в сторону. Он вскрикивает, изворачивается, пытаясь удержать бёдра на ветке, но собственные резкие движения только сильнее лишают его равновесия.
Однако оружие он не выпускает.
Пушка пугает меня, и я быстро подбираюсь ближе и толкаю его в бёдра, желая заставить отпустить её.
Нижняя половина его тела соскальзывает с ветки.
Глаза мужчины расширяются от страха, и он выпускает оружие, хватаясь за ветку, когда начинает с неё съезжать, едва успев удержаться от полного падения. Пушка падает на землю и разваливается на части, а из меня вырывается всхлип, но я тут же снова сосредотачиваюсь на повисшем мужчине. Теперь, когда он так близко, я вижу, что глаза у него карие, а лицо худое и грязное. Он похож на кого-то, кто раньше мог бы заходить в мою библиотеку. Он молодой — определённо моложе меня. Он мог бы быть кем угодно.
— Помоги мне, — задыхаясь, говорит он, судорожно пытаясь найти опору на ветке. — Помоги.
Он стрелял в Бо, в Дома, — напоминаю я себе, дрожа. Он хочет их убить.
Горло сжимается. Господи, он всё ещё человек.
Я подбираюсь ближе, не понимая, собираюсь ли помочь ему выбраться или ударить по пальцам ножом, чтобы он упал. Я сейчас сама себя не узнаю. Звуки перестрелки отходят куда-то на задний план.
— Пожалуйста, — говорит он, и его карие глаза становятся мягкими и умоляющими.
Я тянусь к нему обеими руками — одной, чтобы помочь, другой, чтобы убить.
Быстрее, чем успеваю осознать, он хватает меня за запястье.
— Сука, — рычит он. — Сэму в этот раз придётся обойтись.
И резко дёргает меня на себя. Стоя на коленях, я теряю равновесие и лечу вперёд, но в последнюю секунду изворачиваюсь и пытаюсь ножом в другой руке зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы остановить падение.
Нож действительно за что-то цепляется, глубоко вонзаясь во что-то плотное и твёрдое, и рывок меняет направление моего падения. По инерции меня разворачивает и снова бросает к дереву, и я всем телом врезаюсь в спину мужчины. Нож дёргается вниз, прорезая то, за что зацепился. Что-то тёплое и влажное брызгает мне на лицо, ослепляя.
Мужчина кричит и отпускает моё запястье, выгибаясь и отбрасывая меня назад. Внутри всё обрывается, когда я понимаю, что падаю. В панике снова вскидываю руки, ничего не видя и уже не понимая, где верх, а где низ. Что-то ударяет по правой руке, и её пронзает резкая боль, затем по плечу, а потом мне удаётся зацепиться за что-то твёрдое и шершавое. Это лишь на мгновение замедляет падение, прежде чем инерция снова срывает меня, обдирая руки.
Я ударяюсь о землю и вспоминаю, что при падении нужно завалиться на бок и сгруппироваться, поэтому приземляюсь на что-то одновременно мягкое и твёрдое. Я читала об этом, о падениях, именно так вроде и нужно делать. Парашютисты так падают. Чтобы не погибнуть. Почти уверена, что читала именно это. Или, может быть, наоборот, так делать нельзя.
Всё останавливается.
Я умерла?
Не похоже, что умерла.
Я думаю о парашютистах, значит, это уже хороший знак.
На самом деле, пролежав несколько мгновений в шоке, я очень даже чувствую себя живой и очень отчётливо ощущаю, что болит буквально всё.
И ещё очень отчётливо чувствую, что никак не могу вдохнуть достаточно воздуха в ноющие лёгкие. Я не могу открыть глаза — лицо покрыто чем-то влажным и липким. Вокруг стало тихо, и я думаю, действительно ли всё стихло или я снова оглохла? Но в ушах не звенит.
Просто тишина.
Мне хочется лежать здесь и жалеть себя. Пересчитать каждую травму и понять, насколько всё плохо, прежде чем шевелиться, но это было бы глупо. Потому что кто-то наверняка выжил, и если это не мои парни…
Дрожащей рукой я вытираю с глаз жидкость, мешающую видеть — понятия не имею, куда делись мои очки, — и смотрю на пальцы. Они покрыты густой ярко-красной кровью. Даже без очков я вижу это достаточно хорошо. Дыша через нос, заставляю себя стереть остальное с лица, а затем приподнимаюсь.
Мужчина лежит подо мной.
Резко отползаю назад и не могу сдержать вскрик. Мой нож всё ещё торчит у него из спины, а сам он лежит неподвижно. Сознание будто спотыкается об эту картину. Я едва подавляю нелепое желание потрясти его и заставить проснуться.
Травмы, несовместимые с жизнью.
Разве не так говорят?
Меня мутит, и я едва успеваю отвернуться, когда меня выворачивает. Во рту остаётся жгучий кислый привкус. Но даже когда зажмуриваюсь, его тело всё равно маячит перед глазами.
Когда приступ наконец проходит, я делаю несколько глубоких, судорожных вдохов, а взгляд мечется по поляне в поисках любого движения. Кто-то наверняка это услышал. Крик, если не всё остальное. Мне нужно оружие, и нужно уходить. Сейчас.
Оглядываюсь в поисках чего-нибудь ещё. Замечаю оружие, которое он уронил у основания дерева, но нехотя отказываюсь от этой идеи. Оно выглядит сломанным, а даже если бы нет, я понятия не имею, как им пользоваться. И даже если бы знала, без очков я вряд ли смогла бы достаточно хорошо прицелиться.
Подползая ближе, я смотрю на нож, стараясь не смотреть на то, что находится под ним. Стараюсь не замечать и всё остальное. Схватившись за рукоять, морщусь от липкого ощущения. Когда тяну, нож не поддаётся, и я морщусь ещё сильнее.
— Давай, давай, — шепчу себе под нос.
Упершись, я резко дёргаю, и успеваю всего мгновение порадоваться, когда нож наконец высвобождается, прежде чем чья-то рука зажимает мне рот, а меня саму резко утаскивают назад.
ГЛАВА 28
ИДЕН