Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес
маленького деревянного волка с отломанным ухом, сама не зная зачем.
— Если вы можете слышать, — сказала я, — здесь вас не выгонят.
На полу вспыхнула одна тонкая линия. Потом другая. Третья появилась не сразу и дрожала, как
нитка на ветру.
Где-то в доме щёлкнул замок.
Я вышла в коридор. Свет в чаше вытянулся вперёд, указывая на стену напротив лестницы. Там
висело старое зеркало в потемневшей раме. Днём я не обратила на него внимания: мутное
стекло, трещина в нижнем углу, резные лунные знаки по краю. Теперь его поверхность потемнела
сильнее, чем должна была, отражая не коридор и не меня, а глубокую синеву ночи.
Я подошла ближе.
В зеркале дрогнуло что-то белое. Потом проявилась узкая полоска пола, край решётчатого
окна, детская рука, сжавшая ткань рукава. Я подалась вперёд, но изображение расплылось,
словно вода после брошенного камня.
— Кто там? — прошептала я.
Ответ пришёл не словами.
Из зеркала поднялся вой.
Тонкий, детский, сорвавшийся на испуге. Он не мог принадлежать взрослому оборотню и не был
похож на обычный плач. В нём слышался зов волчонка, которого заперли далеко от света, и этот
зов ударил по Лунному дому так сильно, что все родовые линии на стенах вспыхнули разом.
Чаша света в моей руке погасла.
А в тёмном зеркале, на самом краю отражения, появилась маленькая ладонь и прижалась к
стеклу изнутри.
Глава 3. Его волчата пришли без него
Ладонь по ту сторону зеркала была маленькой, с растопыренными пальцами, прижатыми к
потемневшему стеклу так отчаянно, словно ребёнок пытался удержаться за единственное место,
где его могли услышать.
Я не сразу поняла, что сама тоже приложила руку к зеркалу.
Между моей кожей и детской ладонью оставалась мутная поверхность старого стекла, трещина в
нижнем углу и, наверное, целая пропасть чужой беды. Но Лунный дом вспыхивал вокруг нас
узорами, и каждый знак на стенах отзывался на этот зов, как жилая комната отзывается на шаг
того, кого давно ждала.
— Я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Слышишь? Я здесь.
Вой оборвался.
В зеркале дрогнула синяя глубина. На мгновение проступила часть лица: бледная щека, прядь
тёмных волос, край испуганного глаза. Изображение размывалось, ускользало, и я никак не
могла удержать его взглядом. Ребёнок был где-то в другом месте, за другой дверью, в другом
доме, но его зов пришёл сюда — ко мне, в Лунный дом, в первую ночь после того, как меня
вычеркнули из жизни альфы.
Стекло под моей ладонью стало ледяным.
Не тем холодом, который приходит с ночи. Это была чужая стужа, запертая в маленьком теле.
Она пробежала по пальцам, поднялась к запястью, и белый след от брачного знака снова
проявился на коже. Я зажмурилась, удерживая руку на месте. Хотелось отдёрнуть её, но
маленькая ладонь по ту сторону зеркала дрогнула, и я поняла: если отступлю сейчас, ребёнок
решит, что его снова оставили.
— Не бойся, — произнесла я.
Стекло помутнело сильнее. Из глубины донёсся шорох, затем сдавленный шёпот. Слова были
неразборчивыми, но в них слышалась такая просьба, что у меня сжалось горло.
Я наклонилась ближе.
— Скажи мне, где ты.
Ответа не последовало. Вместо него по зеркальной поверхности побежали тонкие серебряные
линии. Они сложились в знак, который я видела днём на полу передней: детский порог. Только
теперь круг был повреждён — один край пересекала тёмная трещина, уходившая вниз, к раме.
Дом попытался показать мне место. Или имя. Но ему мешали.
За зеркалом что-то стукнуло. Детская ладонь исчезла так быстро, словно её отдёрнули. Я
ударила пальцами по стеклу.
— Подожди!
В коридоре разом погасли две родовые линии. Потом третья. Лунный дом не умер, но отступил,
как зверь, получивший удар. От очага донеслось глухое потрескивание, хотя огонь оставался в
дальней комнате, а не здесь.
Я схватила чашу света, но она была пуста. Никакого огонька, только холодный металл в
ладони. Зеркало снова отражало меня: растрёпанную, бледную, в платье, испачканном пылью и
сажей, с глазами женщины, которая за двое суток успела потерять брак, имя в стае и право не
знать страшных вещей.
Стук в дверь раздался в тот миг, когда я ещё стояла перед зеркалом.
Не робкий. Три коротких удара, затем пауза и ещё один — ниже, слабее, словно кто-то
маленький стукнул вслед за взрослым.
Я повернулась к передней.
Дом не вспыхнул приветственно. Он насторожился. По полу пробежали линии, сошлись у порога и
легли тремя неполными кругами, теми самыми, что появились после теней. Высокий круг зажёгся
первым, второй ответил бледным светом, третий едва держался на тонкой серебряной нити.
Стук повторился.
Я прошла к двери, не выпуская из руки пустую чашу, хотя пользы от неё сейчас было не
больше, чем от обычной железки. Перед засовом остановилась и прислушалась.
За дверью дышали несколько человек — неровно, сдержанно, будто каждый из них боялся выдать
себя раньше времени. Я различила шорох ткани, царапанье подошвы по камню, приглушённый
детский всхлип и сердитый мальчишеский шёпот:
— Не плачь. Я сказал, не плачь.
Я сняла засов.
На крыльце стояли трое детей.
Первым я увидела старшего. Лет одиннадцать, может, двенадцать. Худой, высокий для своего
возраста, в тёмной куртке, застёгнутой криво, с волосами, растрёпанными ветром, и взглядом
волчонка, которого пытались загнать в угол, но не