Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес

силой. Вторая ниже, аккуратная, почти у самого края. Третья совсем маленькая, с отпечатком

ладошки, у которой один палец смазался, будто малыш не удержался и сполз вниз.

Я подошла ближе.

Следы были свежими.

Пыль вокруг них лежала толстым слоем, нетронутая годами. Но сами отпечатки выглядели так,

словно дети прикасались к стеклу только что, пока я стояла в передней и смотрела на их тени.

— Кто вы? — спросила я.

Ответом стал шорох.

Не в комнате. Под полом.

Я опустилась на колени, поставив подсвечник рядом. На досках проступали линии защитного

круга. Они были оборваны в трёх местах, и от каждого разрыва тянулась серебряная нить —

тонкая, спутанная, с потемневшими узелками. Такая нить не принадлежала обычной защите дома.

Её вплетали в круг, когда нужно было удержать связь с тем, кто не мог прийти сам.

Я коснулась ближайшего узла и сразу отдёрнула руку.

Перед глазами мелькнуло чужое чувство: теснота, закрытая дверь, запах мокрой шерсти и

чей-то взрослый голос, произносящий: “Не показывай. Терпи до утра.”

Я отшатнулась и села прямо на пол. Сердце колотилось так, что в висках отдавал каждый удар.

Это была не моя память. Я никогда не слышала этого голоса и не стояла за той дверью. Но дом

показал мне обрывок чужого страха, как показывают кусок разорванного письма, надеясь, что по

нему можно восстановить смысл.

Снаружи за окном проходил кто-то поздний. Шаги простучали по мостовой и стихли. В комнате

остались только я и круг на полу.

Я поднялась, стараясь не задеть нити. У стола под тканью нашлась старая книга с родовым

узором на обложке. Замок на ней давно потемнел, но стоило поднести её к свету, как застёжка

открылась без усилия. Страницы пахли сухой бумагой и временем. Почерк бабушки я узнала

сразу: высокий, немного наклонный, с длинными хвостами у букв.

“Дом откликается не на просьбу, а на нарушение. Если детская тень приходит раньше ребёнка,

значит, живой зов не может пройти. Искать следует не тело, а место, где имя удерживают

против воли.”

Я перечитала строку трижды.

Имя удерживают против воли.

Пальцы сами легли на следующую страницу, но буквы там расплывались. Не потому, что чернила

выцвели. Дом не давал читать дальше. Значит, я ещё не имела права знать больше или не была

готова понять.

Я закрыла книгу и прижала её к груди.

До этого момента ночь казалась мне концом. Развод, зал стаи, Корвин рядом с Маленой, Совет,

который решал мою жизнь так, будто я была вещью, утратившей пользу. Всё это было огромным,

тяжёлым, заслоняющим будущее.

А теперь в старом доме, который все считали пустым, появились следы детей.

Не живые дети. Не найденные в комнатах волчата, которых можно было бы укрыть одеялом и

посадить к очагу. Лишь тени, отпечатки ладоней, оборванные нити, плач из закрытых мест. От

этого становилось страшнее. Потому что живого ребёнка можно было взять за руку. Тень

приходилось сначала понять.

В передней звякнул колокольчик.

Я вышла из комнаты, держа книгу под мышкой. Три тени у порога исчезли. Вместо них на полу

остались три лунных круга — слабые, неполные, выведенные линиями света. Высокий круг был

порезан поперёк тёмной полосой, тонкий — сжат у края, будто его пытались стереть, а

маленький держался на той самой нити, которая тянулась к моему запястью.

След от брачного знака больше не горел. Но кожа под ним сохранила тепло.

Я присела возле кругов и осторожно провела ладонью над первым, не касаясь пола. В воздухе

пахнуло ветром, сырым лесом и злостью, за которой пряталась паника. Над вторым кругом мне

стало тесно в горле, словно слова не могли выйти. У третьего я услышала короткий детский

вдох, а потом шёпот, такой слабый, что его можно было принять за скрип дома.

“Не гаси.”

Я замерла.

— Что не гасить?

Ответа не было. Круги потускнели.

Я не знала, сколько просидела на полу. Время в старом доме вело себя иначе: то

растягивалось между двумя ударами сердца, то обрывалось, оставляя за собой усталость.

Наконец я поднялась, нашла в кладовой старое ведро, тряпки, сухие поленья и начала делать

единственное, что могла сделать в ту ночь: приводить дом в состояние, пригодное для жизни.

Сначала открыла ставни в передней, впуская в дом лунный свет и сырой ночной воздух. Потом

сняла ткань с ближайшей скамьи, вытряхнула её на крыльце и закашлялась от пыли. Очаг в

дальней комнате разгорелся, когда я сложила в него первые поленья, хотя огонь не пожелал

взять от обычной спички. Он вспыхнул лишь после того, как я положила на каменную плиту

старый ключ Роунов.

— Значит, ты тоже любишь правила, — пробормотала я.

Огонь ответил коротким треском.

Я вымыла стол, протёрла подоконник с отпечатками ладоней, но сами следы не тронула. Не

смогла. Они казались уликой, просьбой и предупреждением одновременно. Из шкафа вытащила

покрывало, выбила его во дворе, застелила узкую кушетку в комнате у очага. Дом не становился

уютным от нескольких движений, но в нём появлялся порядок. А порядок в первую ночь после

разрушения был почти спасением.

К утру я нашла на кухне старый медный чайник, две чашки без трещин и жестяную коробку со

старыми ароматными мешочками. Они давно потеряли запах, но всё ещё хранили воспоминание о

летних днях. Я не стала ничего заваривать. Просто поставила чайник на плиту, чтобы услышать

человеческий звук воды, и села за стол.

За окном нижний квартал просыпался.

Где-то открывали ставни, во дворе