Крик души, или Я другая - Ани Вебр
На подходе к городу нас окружила стража — они появились внезапно, будто выросли из-под земли, и от их внезапности сердце подпрыгнуло к горлу. Конные, вооружённые, в тёмных доспехах, которые отливали тусклым бронзовым блеском, они выстроились полукругом, отрезав путь вперёд. Их лица были спокойными, настороженными, и в каждом взгляде читался один и тот же вопрос: кто вы и зачем здесь?
— Кто такие и цель визита? — хорошо поставленным голосом отчеканил один из стражей, и его голос прозвучал как удар молота о наковальню — ровно, чётко, без единой лишней ноты.
Я растерялась — и это было мягко сказано. Внутри всё похолодело, будто кто-то вылил мне за шиворот ледяную воду. А ведь действительно — на что я надеялась? Меня никто не знает. Я не являюсь послом или переговорщиком. Я — девчонка, переодетая мальчишкой, без грамоты, без рекомендации, без единого документа, который мог бы подтвердить мои слова. С чего я вообще решила, что меня пустят к королю? Они же могут прямо сейчас развернуть нас в обратный путь — и всё, конец, вся дорога, все пять дней, все страхи, все усилия — зря. Лихорадочно стала подбирать слова для будущей речи — они сталкивались, путались, разлетались, как испуганные птицы, и ни одно не казалось достаточно весомым, достаточно убедительным.
ГЛАВА 11
Подходит к концу четвёртый день пути. Солнце садилось всё раньше, и сумерки наступали стремительно, будто кто-то дёргал за невидимую нить, затягивая день в тугой узел. Остались всего сутки. С одной стороны, хотелось быстрее вернуться в цивилизацию — к тёплым стенам, к мягкому ложу, к тишине, которая не прерывается шорохом листвы и криком ночной птицы. С другой — очень боялась. По возвращении Камиль узнает, что я девушка. Не знаю, как он отреагирует. Обрадуется или огорчится. Сейчас нам так легко общаться, а что будет потом? Останется ли наше общение таким же лёгким и беззаботным, или между нами вырастет стена из неловкости, из тех самых «правил», которые никто не озвучивал, но все почему-то знали?
Мы остановились на ночлег. Здесь, на территории ирлингов, воздух будто становился чище, прозрачнее — в нём не витало той напряжённой, колючей угрозы, которая ощущалась на землях демонов. Можно было не беспокоиться о нападении: на границах выставлены патрули, и их присутствие чувствовалось незримо, как тень стража у двери. Пока Кам занимался ужином — ловко разводил огонь, чистил рыбу, бросал в котелок травы, — я сбежала помыться.
Вода в ручье была ледяной, но именно эта резкая, отрезвляющая прохлада казалась сейчас необходимой — будто она могла смыть не только дорожную пыль, но и тяжесть последних дней. Быстро ополоснувшись, надела штаны и рубашку. Теперь, когда стратегически важные места прикрыты, можно заняться волосами, а уж потом затягивать себя в эту ненавистную ткань. Кажется, что с каждым днём она мешает мне дышать всё больше — или мне это только кажется? Ткань грубовата, жёсткая, будто специально создана, чтобы напоминать: ты здесь чужая. Встряхиваю руками волосы — они рассыпаются тяжёлыми волнами, тяжёлые от влаги, и на мгновение я чувствую себя почти свободной. И тут слышу голос Камиля за спиной.
— Ужин готов, хватит уже… — вздрагиваю и оборачиваюсь. Он замирает на полушаге, будто налетел на невидимую стену. — Ты… это… ты… — он теряет дар связно мыслить. Смотрит, и его глаза всё больше расширяются, словно мир вдруг стал шире, чем он мог себе представить. — Ты… — делает очередную попытку высказаться, слова спотыкаются друг о друга и падают, не долетев до смысла. Прерываю метание его мыслей.
— Да. Я девушка. Ксения, — представляюсь своим настоящим именем, и в этом простом произнесении собственного имени звучит что-то окончательное, как щелчок замка.
Кам молчит. Тишина становится густой, почти осязаемой — в ней слышно, как потрескивают угли в костре, как где-то далеко кричит ночная птица, как ветер шевелит траву. Я с радостью запихиваю ткань в сумку — раз уж теперь в ней нет необходимости. Волосы тоже оставляю распущенными — пусть лежат, как хотят, пусть путаются, пусть живут своей жизнью. Беру так и не пришедшего в себя Камиля за руку — ладонь у него тёплая, чуть шершавая от дороги и работы, и в этом ощущении столько привычного, столько родного, что на сердце становится чуть легче. Веду к костру. Он повинуется, так и не сказав ни слова. Протягиваю ему рыбу — берёт машинально, пальцы сжимаются вокруг куска, но взгляд по-прежнему прикован ко мне. Сажусь и приступаю к еде. Кам так и стоит с рыбой в руках.
— Отомри уже и садись есть, — пытаюсь привести его в чувства, и голос звучит нарочно бодрее, чем я себя чувствую.
— Как я раньше не заметил? — наконец произносит первые слова и садится, будто ноги больше не держат его в вертикальном положении.
Всё время, пока мы ели, он не сводил с меня взгляда — не нагло, не бесцеремонно, а так, будто пытался сложить заново все кусочки мозаики, которые раньше казались ему бессмысленными. Я молчала, давая парню время свыкнуться с новой реальностью. Поела и хотела лечь спать.
— Тебе не жёстко спать на земле? Может, подстелить что-то? — стал суетиться он, и в этой неловкой заботе было столько искренности, что я улыбнулась.
— Мы так спим уже которую ночь, — улыбаюсь проявлению его заботы, стараясь не выдать, как приятно мне это внимание.
— А, ну да, — понимает, что сглупил, и слегка краснеет — румянец ползёт по скулам, делая его моложе, почти мальчишеским.
Проваливаюсь в царство Морфея быстро, но и просыпаюсь на рассвете — небо ещё серое, плотное, как влажный холст, и первые лучи солнца едва пробиваются сквозь него. Камиль ещё спит — дыхание ровное, лицо расслабленное, и в нём столько покоя, что жаль его тревожить. Думаю, он-то как раз заснул только под утро — слишком много мыслей кружилось