День правды и лжи - Мари Вудс
От этого хочется прижаться к нему теснее. А от прикосновений — медленных и осторожных, уже знакомых — хочется наклонить голову, чтобы подать сигнал: заройся пальцами в волосы, погладь меня. Обними.
Я бы, наверное, на это купилась, если бы не каменный стояк, упирающийся мне в бедро.
Немного отстраняюсь и иронично приподнимаю бровь. Он отвечает хрипловатым смешком:
— Я себя контролирую. — Сейчас глаза у него невиданного цвета — они наэлектризованы желанием.
— Хочешь виски? — спрашивает он, я киваю. Алкоголь согреет меня, его — охладит.
— Почему ты смеялась? — Сайлас наливает себе почти полный стакан, мне достаётся почти пустой — жидкость едва покрывает дно. — Ты всё равно больше не выпьешь, — поясняет он, заметив мой удивлённый взгляд. — Так что тебя рассмешило?
— Ты. Своей розовой пижамой. — Отпиваю крохотный глоток. Холод смягчил спиртовую резкость, делая виски менее обжигающим. Но и практически стёр вкус. Вместо лакомой теплоты чувствуется горчинка. Катаю алкоголь на языке, чтобы добыть сладость. Коротко пересказываю ему пришедший в голову образ, не забыв упомянуть про единорога.
— В моих фантазиях такого не было, — качает головой Сайлас, и его начинает разбирать смех.
А я едва не давлюсь очередным глотком. В его фантазиях? Ого! У него были фантазии обо мне?
На щеках вспыхивает румянец. Я безуспешно пытаюсь отогнать от себя образы, от которых заливаюсь краской ещё больше. Наверное, в его фантазиях моё одеяние было таким тонким и невесомым, что парило вокруг меня в воздухе, как розовое облако. А может...
О, Боже! Я прикусываю губу. Вот ведь умный ублюдок! Он помещает в мою голову идею! Чтобы я задавалась мыслью, какой он хочет меня. Какой меня представляет. Чтобы осознала, что он думает обо мне. Фантазии — это не просто: «я хочу нагнуть тебя над столом». Это гораздо более опасная штука.
Слегка наклоняю голову и начинаю его изучать. Кажется, он подбирает ко мне отмычку — что сработает. Он был холодным и строгим. Загадочным. Он доминировал, пробовал давить на меня Магией, смешил. Рассказывал истории. Соблазнял. Злился. Предлагал мне свою поддержку. Был нежен, как с фарфоровой куклой. И даже немного груб, когда вытянул из своей машины. А какой он настоящий?
— О чём ты думаешь? — спросил Сайлас, делая очередной глубокий глоток. Кажется, сейчас на вкус виски ему плевать. Он просто заливает им Жажду.
— Какой ты настоящий, — отвечаю я, размешивая остаток алкоголя в стакане и размышляя, куда его теперь девать. Жажды у меня нет, заливать мне нечего, а со вкусом я уже разобралась — спелые фрукты, лёгкий оттенок карамели и дубового дерева. Апельсиновая цедра и мёд.
Он криво усмехается. На этот раз смысл усмешки мне не ясен — он тоже умеет выстраивать вокруг себя непробиваемую стену.
— А ты какая? — наконец спрашивает он, подходя ко мне и забирая стакан. Его тёмная фигура нависает надо мной, но я не чувствую угрозы. Он поглядывает на меня своими светло-серыми глазами так, словно ему и вправду важно это узнать.
— Я уже не помню, — качаю я головой.
Если вообще знаю. Я с детства зажата между молотом и наковальней. Я не помню времени, когда бы от меня никто ничего не требовал. Когда жизнь переставала щёлкать кнутом, меня гнали вперёд собственные амбиции. В любом деле, за которое я бралась, я хотела добиться совершенства.
До того, как получила Зов, я ещё пыталась разобраться, кто я и чего хочу. На это у меня было сто лет — унылое ученичество на Менгеше, предсказуемая жизнь в Винтерхейме. Сотый по счёту День Сотворения — я становлюсь взрослой, венчаюсь с Ренглавом, расплетаю свадебные шаури и улыбаюсь своим мечтам, глядя в потолок нашей спальни. Он, кажется, и правда любит меня. Или, как минимум, без ума от страсти, раз из-за меня решился на такое. Тогда это казалось мне романтичным. А ночью Винтерхейм проснулся от свиста стрел и протяжного рёва боевых рогов.
Война пришла под наши стены. Вложила Тенетайн мне в руку. И сделала Последней с Ветреных Гор.
А когда я получила Зов, я уже ничего не хотела — просто действовала по обстоятельствам. Била или бежала. В перерывах падала на тёплый песок Фарсея и валялась несколько дней. Выдыхала. Потом бежала опять. Принимала новый вызов.
Сайлас продолжает меня рассматривать, допивая свой виски и приканчивая мой. Откуда он знал, что больше мне не нужно наливать? Видимо, он наблюдает за мной, подмечает мелкие детали, которые другой мог бы не заметить. Изучает меня.
— Ты выглядишь усталой, — сообщает он мне, открывая дверцу посудомоечной машины и демонстративно ставя туда стаканы. — Когда ты ела в последний раз?
Я пожимаю плечами:
— Сегодня — хлеб. Мы вместе его ели, помнишь?
— Хлеб? Я спросил про нормальную еду.
— Не помню, на Менгеше, кажется.
С таким видом, как он сейчас на меня смотрит, доктора оценивают состояние больного. «Дышите, теперь не дышите. А теперь ложитесь на кушетку, леди, и расскажите, почему в вашей жизни творится такой бардак». Мне хочется фыркнуть и посоветовать не лезть в мои дела, но его строгий взгляд предлагает мне замолкнуть.
— Доставай тарелки. Ты же ешь эльфийскую кухню? — кивает он мне на стол и, не дожидаясь ответа, исчезает.
Тарелки из керамики покрыты белой эмалью — это ручная работа. У меня таких не было. Это вызывает неожиданное облегчение. За два года жизни с Кинаем мне показалось, что я видела, как разлетается на куски вся посуда, которую можно купить в Италии. Осколки «Ричард Джинори». Черепки «Битосси». Стильные обломки «Алесси»...
Ставлю для Сайласа тарелку во главе стола, себе — сбоку, через одно место от него. Достаю бумажные салфетки. И так с ними и застываю. Живот неожиданно сводит от голода — обоняние улавливает запах эльбаса раньше, чем я успеваю обернуться.
Теперь у Сайласа есть возможность оценить, как быстро я умею действовать. В считаные секунды достаю сервировочное блюдо, принимая из его рук ещё дымящиеся эльбасы, завернутые в леф. И пока он моет руки, успеваю вытянуть тот, что с кремовой начинкой, а остальные поставить перед его тарелкой.
У него со скоростью тоже порядок — он сменил домашнюю одежду на привычный для Бессмертных костюм, хотя его не было меньше десяти минут.
Увесистые треугольники завернуты в гладкие зелёные листья,