Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Всё, — сказала она. — Домой. Быстро. Замерзли все.

Домой.

Я давно не жила здесь постоянно. Приезжала в гости, на выходные, на дачу летом, когда дети копались в грядках и ели клубнику прямо с куста. Но сейчас слово «домой» прозвучало так, будто меня наконец-то пустили обратно в какое-то безопасное место внутри самой себя.

Мы занесли вещи. Мама сразу поставила детям теплое молоко, достала из духовки пирожки. Да, она правда успела. Моя мама могла достать пирожки даже из апокалипсиса. Если однажды конец света наступит, она встретит его с противнем и скажет: «Ну что вы стоите, ешьте, пока горячие».

Соня окончательно проснулась при виде пирожков. Даня съел два молча. Я взяла один просто чтобы мама не смотрела так тревожно, но кусок в горло не шел. Внутри всё дрожало. Когда дети наконец устроились в маленькой комнате, где мы обычно ночевали летом, мама закрыла дверь и вернулась на кухню.

Мы остались вдвоем.

Кухня была маленькая. Стол старый, клеенка новая, на подоконнике герань, у батареи дремал мамин рыжий кот Семен, который посмотрел на меня с осуждением, мол, приперлись среди ночи, приличные люди спят. Я села на табурет и вдруг почувствовала, что ноги больше не держат. Всё. Доехали. Можно развалиться.

Мама поставила передо мной чай.

— Рассказывай.

Я посмотрела на кружку. Горячую. Нормальную. Не ту, которую я держала два часа на своей кухне, ожидая мужа-изменника.

— Он мне изменил, мам.

Она закрыла глаза.

И почему-то именно по её лицу я поняла, что это правда. До этого еще можно было держаться на злости, сарказме, действиях, сборах, такси. А сейчас я сказала вслух, на маминой кухне, и всё стало окончательно настоящим.

— Я видела, — продолжила я. — С детьми. У ресторана. Он её целовал. Потом дома сказал, что это не имеет отношения к семье.

Мама молчала.

Хорошо, что молчала. Потому что если бы она сейчас сказала «бедная моя девочка», я бы точно расползлась по кухне мокрым пятном. А собирать меня было бы неудобно, табуретки мешают.

— Я хочу развод, — сказала я.

Мама медленно кивнула.

— Значит, будет развод.

Так просто.

Не «подумай». Не «может, простишь». Не «а дети». Не «куда ты». Просто: значит, будет развод.

Я закрыла лицо руками.

— Я не знаю, как жить дальше.

— Никто не знает, — сказала мама. — Все делают вид, что знают. А потом встают утром и варят кашу.

Я всхлипнула и одновременно почти рассмеялась.

Очень в мамином стиле. Философия уровня «вселенная сложна, но детям нужна каша».

— У меня нет работы.

— Найдешь.

— Я десять лет дома.

— Значит, десять лет ты работала без зарплаты. Тоже опыт.

— Мам.

— Что мам? Двое детей живы, здоровы, умные. Дом держала. Бюджет считала. С врачами, школой, кружками разбиралась. С Максимом жила и не прибила. Это вообще стрессоустойчивость высшего уровня.

Я снова всхлипнула, но уже легче.

— С резюме только это писать не буду.

— Зря. Я бы взяла.

— Ты бы меня и без резюме взяла.

— Конечно. У меня связи.

Мы обе тихо засмеялись.

И вот этот смех, маленький, сломанный, на кухне в три часа ночи, вдруг оказался первым нормальным звуком за весь вечер. Не победным. Не радостным. Просто живым.

Телефон снова завибрировал.

Я вздрогнула.

Мама посмотрела на экран раньше меня. Лицо у неё стало жестче.

— Максим?

Я кивнула.

На этот раз он звонил.

Я не хотела отвечать. Но если не отвечу, он будет звонить снова. Потом маме. Потом, может, приедет. Или пришлет Татьяну Борисовну, а это уже нарушение всех норм гуманности.

Я нажала на кнопку.

— Да.

— Ты доехала? — спросил Максим.

Голос был холодный. Контрольный. Как будто он отмечал доставку груза.

— Да.

— Дай детям трубку.

— Они спят.

— Алина.

— Они спят, Максим.

Пауза.

— Завтра в десять я приеду.

Мама напротив медленно покачала головой.

Я посмотрела на неё. Потом на кружку. Потом на свои руки, которые уже почти не дрожали.

— Нет.

— Что нет?

— Не приезжай.

— Я приеду к своим детям.

— Ты можешь созвониться с ними днем. А завтра утром мы будем спать.

— Ты не имеешь права запрещать мне видеть детей.

— Я не запрещаю. Я говорю, что завтра в десять ты сюда не приедешь.

Он усмехнулся в трубку.

Я прямо услышала эту усмешку. Знакомую до тошноты.

— Появилась смелость у мамы под юбкой?

Мама, кажется, услышала. Потому что её лицо стало таким, что я на месте Максима вообще бы переехала в другой город. Моя мама редко злилась. Но если злилась, то вокруг сразу хотелось положить мягкие маты и убрать острые предметы.

Я почему-то не разозлилась.

Устала, наверное.

— Появилась, — сказала я. — Где-то же ей надо было появиться.

Он замолчал.

— Я поговорил с юристом, — произнес он через несколько секунд.

У меня внутри всё сжалось.

Быстро он. Даже восхитительно. Человек не мог сам разогреть курицу, но юристу среди ночи позвонить сумел. Приоритеты.

— И?

— Не делай резких движений. Это в твоих интересах.

— В моих интересах сейчас лечь спать.

— Алина, если ты начнешь войну, я тоже буду защищаться.

Войну.

Он назвал мою попытку уйти после его измены войной.

— Максим, я не хочу войны. Я хочу развод.

— А я нет.

— Это уже не только твое решение.

Пауза стала длиннее.

— Ты правда думаешь, что справишься без меня?

Вот он.