Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Эй.

— Телефон будет у меня.

— Мам, мне тридцать пять.

— А ведешь себя сейчас на все шестьдесят ватт перегоревшей лампочки. Спать.

Я бы обиделась, если бы могла. Но вместо этого вдруг почувствовала, как губы сами дрогнули. Вот только моя мама могла отобрать у взрослой дочери телефон после измены мужа и при этом выглядеть абсолютно правой. Хотя, будем честны, правой она обычно и была. Раздражающая семейная особенность.

Спала я плохо.

Точнее, не спала, а периодически проваливалась в какое-то липкое темное болото, где Максим целовал ту женщину, Соня спрашивала «почему папа целует тетю», Татьяна Борисовна стояла у двери с полицией, а я почему-то собирала в сумку только панамки. Много панамок. Очень много. Целый чемодан летних панамок для женщины, у которой сгорела жизнь в марте. Проснулась я от того, что кто-то тихо шуршал рядом.

Открыла глаза.

Соня стояла возле дивана и смотрела на меня.

В мамином доме мы с детьми устроились в маленькой комнате. Даня спал на раскладушке у стены, Соня должна была спать рядом со мной, но, видимо, проснулась раньше. Волосы у нее торчали в разные стороны, пижама перекрутилась, в руках она держала зайца за ухо. Взгляд был сонный и серьезный.

— Мам.

— Мм?

— Мы теперь тут живем?

Вот оно. Утро. Не кофе, не солнце, не «добро пожаловать в новую жизнь». А маленькая девочка с зайцем, которая спрашивает, где теперь её дом.

Я села, провела рукой по лицу и попыталась быстро собрать себя в человеческий вид. Не вышло. Человеческий вид, видимо, тоже остался в квартире Максима рядом с моими кремами, платьями, уверенностью и нормальной жизнью.

— Пока да, зайка.

— А папа?

Я сглотнула.

— Папа будет видеться с вами. Просто мы с ним… будем жить отдельно.

Соня задумалась.

— Потому что он целовал тетю?

Я закрыла глаза на секунду.

Господи, дети — самые страшные существа на земле. Они задают вопросы так, что от них не уклонишься. Взрослый спросит «что случилось?», и ты можешь выдать красивую версию про сложности в семье. Ребенок спросит прямо в шрам.

— Да, — сказала я. — И не только поэтому.

— А еще почему?

Ну конечно. Добро пожаловать на пресс-конференцию развода, спикер — мать в помятой футболке, время на подготовку — ноль секунд.

— Потому что иногда взрослые перестают хорошо обращаться друг с другом. И тогда лучше жить отдельно, чем делать друг другу больно каждый день.

Соня посмотрела на меня, потом кивнула. Как будто запомнила. Как будто где-то внутри сложила эту фразу в важную коробочку, которую потом будет открывать годами. И меня от этого передернуло. Вот оно, материнство. Ты не просто отвечаешь на вопрос. Ты, может быть, прямо сейчас формируешь у ребенка представление о любви, браке и том, можно ли уходить, когда тебе больно. Никакого давления, Алина. Просто не испорти ребенку жизнь одной неудачной фразой. Легкотня.

Даня на раскладушке шевельнулся.

— Я в школу не пойду, — сказал он, даже не открывая глаз.

— Почему?

— Потому что у меня семейные обстоятельства.

Я уставилась на сына.

— Какие еще семейные обстоятельства?

Он открыл один глаз.

— Ну у нас же они есть.

Логично. Не поспоришь.

— В школу ты пойдешь.

— Мам.

— Даня, у тебя контрольная по математике.

— Вот именно. У меня и так стресс.

Я бы, может, и рассмеялась, если бы не хотелось плакать. Всё-таки дети у меня прекрасные. Даже в семейной катастрофе не забывают использовать ситуацию в образовательных целях.

— Стресс не освобождает от контрольной.

— Жаль.

— Мне тоже.

На кухне пахло блинами.

Конечно. Мама. Нормальные люди после ночного развода просыпаются с опухшим лицом, разбитым сердцем и головной болью. Моя мама к этому списку добавила блины. Причем не просто какие-нибудь, а тонкие, с хрустящими краями. Сливочное масло блестело на тарелке, рядом стояло варенье, сметана, нарезанный сыр, чайник и мама в домашнем халате с таким видом, будто она всю ночь не спала, но готова воевать с миром на правах главнокомандующего кухней.

— Умываться и завтракать, — скомандовала она детям.

Дети оживились. Даже Даня, который пять минут назад был человеком с семейными обстоятельствами, пошел умываться почти бодро. Видимо, блины имеют большую юридическую силу, чем школа.

Я осталась в дверях кухни.

Мама посмотрела на меня.

— Телефон на холодильнике. Максим звонил шесть раз. Татьяна Борисовна — четыре. Неизвестный номер — два сообщения.

— Любовница грамотная?

— Наверное.

Я подошла к холодильнику и взяла телефон. Руки опять стали холодными. Вот организм интересный. На блины реагирует нормально, на телефон — как на змею. На экране горели пропущенные и сообщения.

От Максима:

«Ты успокоилась?»

Через двадцать минут:

«Мне надо поговорить с детьми».

Потом:

«Алина, не доводи до суда. Ты проиграешь».

Спасибо. Доброе утро, любимая бывшая жена.

От Татьяны Борисовны:

«Ты обязана вернуть детей домой».

«Мать из тебя всегда была слабая, но я не думала, что настолько».

«Максим слишком много тебе позволял».

Ну да, особенно позволял стирать, готовить и рожать. Щедрый мужчина, что сказать.

И от неизвестного номера:

«Он не любит вас. Просто привык».

Второе:

«Не заставляйте его выбирать. Вы проиграете».

Я стояла у холодильника и смотрела на эти строки. И странное дело: первое сообщение ночью ударило больно. А эти утренние уже не так. Может, потому что на фоне Татьяны Борисовны любовница выглядела почти вежливой. Может, потому что я слишком устала. А может, потому что внутри начал включаться какой-то новый механизм. Маленький, ржавый, давно не использованный. Механизм злости.

Не истерики. Не обиды. Именно злости.

Он не любит