Эдера 3 - Мирослав Вячеславович Адамчик

— Да-да, говорите, я вас слушаю.

— Так вот, на другой день в тот же самый час, когда остальных лифтов на месте не было и только я еще стоял, дожидаясь пассажиров, она вновь прошла через вертящуюся дверь, на сей раз в норковом пальто и в берете из того же прекрасного меха. Наверное, она ездила по магазинам, так как в руках у нее было несколько небольших, элегантного вида пакетов, а одну какую-то коробку она прижимала к себе локтем. Завидя меня, она удовлетворенно кивнула, улыбкой ответила на мой возглас: сеньора, пожалуйста! — сопровождавшийся учтивым поклоном и скорее походившим на приглашение к танцу, шагнула и оказалась вместе со мной в ярко освещенной кабине, тут же взмывшей вверх. Тут же послышался звонок с четвертого этажа.

— На второй, не так ли, сеньора? — тут же осведомился я, ибо она не давала мне никаких указаний.

— Да,— подтвердила сеньора,— на второй. А откуда вы знаете?

— Просто знаю,— немного смутившись, ответил я.

— А вы, наверное, новый лифтер?

— Да, я работаю совсем недавно.

У сеньоры Висконти был мягкий, нервно вибрирующий альт. Но не успел я этого подумать, как она заговорила о моем голосе.

— Мне хочется похвалить вас за приятный голос.

— Я бесконечно рад, сеньора, если мой голос не оскорбляет ваше ухо.

— Знаете, у меня музыкальный слух. Впрочем, слух — это не единственное из моих чувств, которое обладает восприимчивостью,— немного кокетливо улыбнувшись, сказала сеньора Висконти.

«Удивительная женщина» — подумал я.

Затем поддержал ее под локоть, словно ей грозила какая-то опасность, и сказал:

— Разрешите, сеньора, освободить вас от этого груза, донести его до вашей комнаты.

С этими словами я стал брать у нее из рук один пакет за другим. И, бросив свой лифт на произвол судьбы, пошел вслед за ней по коридору. Мы сделали не больше двадцати шагов. Она открыла двадцать третий номер по левой руке и вошла впереди меня в спальню, откуда распахнутая дверь вела в гостиную. Это была роскошная спальня с паркетным полом, устланным персидским ковром, с мебелью вишневого дерева, сверкающим туалетным прибором, с широкой металлической кроватью, покрытой стеганым атласным одеялом, и серой бархатной качалкой. На эту качалку и на стеклянную доску маленького столика я положил пакеты.

Мадам в это время снимала берет и расстегивала шубу.

— Моя служанка не знает, что я пришла, ее комната находится этажом выше. Не будете ли вы так любезны и не поможете ли мне снять пальто?

— С величайшим удовольствием, — отвечал я, принимаясь за дело.

Пока я снимал с ее плеч подбитый шелком мех, еще хранивший тепло ее тела, она повернула ко мне голову с пышными каштановыми волосами и волнистой седой прядью, задорно выбивавшейся на лоб и казавшейся еще светлее по сравнению с копной темных волос, широко раскрыла глаза, потом мечтательно зажмурила их и сказала:

— Ты раздеваешь меня, отважный слуга?

Невероятная женщина, сеньор Давила! И как это было сказано!

Ошарашенный, я все же сумел собраться с духом для ответа.

— Если бы богу было угодно, сеньора, и если бы время позволило, я с наслаждением продолжил бы это прелестное занятие.

— А сейчас у тебя нет для меня времени?

— Увы, сеньора, в настоящую минуту нет. Лифт стоит на втором этаже с открытой дверью, его требуют снизу и сверху. Да и здесь перед ним собралось, наверное, уже немало народу. Я потеряю место, если тотчас же не вернусь к своим обязанностям.

— А будь у тебя время, нашлось бы оно для меня? — задала вопрос сеньора Висконти и загадочно улыбнулась.

Теперь, прожив долгую жизнь, я знаю цену этим улыбкам, но тогда, поверьте, она взволновала меня несказанно и придала уверенности.

— Да, конечно же, и бесконечно много времени, сеньора.

— Так когда же у тебя будет время для меня? настойчиво спросила она, глаза ее широко открылись, приняли хмельное выражение, и она вплотную подошла ко мне в своем серо-голубом, облегающем фигуру английском костюме.

— В одиннадцать моя работа кончается,— тихо ответил я.

— Хорошо, буду тебя ждать,— так же тихо ответила сеньора Висконти.— Вот тебе залог.

И прежде, чем я успел опомниться, моя голова оказалась между ее ладоней, а рот ее прижался к моему для поцелуя, да такого проникновенного и глубокого, что он доподлинно стал связующим нас залогом.

Конечно же, если бы Андреа Давила был священником, то подобных исповедей, возможно, он слышал бы тысячи. Но ведь он им не был и подобное слышал впервые, поэтому с каждой следующей фразой на лице Андреа Давила появлялось все более и более заинтересованное выражение, а глаза начинали сверкать.

И сеньор Кварнеги это почувствовал. Он закинул ногу за ногу, сделал несколько глубоких вздохов, затем залпом допил свой мартини и погасил сигарету.

Андреа Давила подумал:

«Какая же великолепная память у этого уже немолодого мужчины! Он помнит все настолько отчетливо и изъясняется так ясно и литературно, что его рассказ даже может вызвать зависть».

А сеньор Кварнеги подался вперед.

— Наверное, я был несколько бледен, когда положил на качалку ее жакет, который все еще держал в руках, и направился к двери. У лифта, действительно, полные недоумения, стояли три человека, перед которыми я поспешил извиниться не только за свое отсутствие, но и за то, что прежде, чем их везти вниз, мне пришлось подняться с ними на четвертый этаж, откуда вызывали лифт и где уже никого не было. Внизу мне наговорили немало грубостей за учиненный мной беспорядок, но я тотчас пресек их, объяснив, что одна дама внезапно почувствовала приступ слабости и мне пришлось проводить ее до номера. Сеньора Висконти и слабость... — заулыбался рассказчик.— Понимаете, она была женщина прыти необыкновенной. Правда, то, что этой прыти немало способствовала существенная разница в возрасте и мое подчиненное положение, которое она охарактеризовала так необычно и высокомерно — «отважный слуга». Так назвала она меня. Это слово весь вечер не шло у меня из головы, все те шесть часов, которые надо было прожить прежде, чем у меня будет время для нее. Оно немного уязвило меня, это слово, но с другой стороны, преисполнило гордости. Я был доволен отвагой, которой, собственно, не обладал, но которую она навязала. Можно сказать, продиктовала мне. Так или иначе, но в тот