Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Не от боли.

От того, что он сказал это вслух. Ровно. Без пафоса. При всех. Не «я тут ни при чем», не «мы просто друзья», не «не надо так». А прямо: ты сам.

Олег краснеет.

— Не забывайся.

— Это совет себе оставь.

— Достаточно, — вмешивается Маргарита Сергеевна. — Мы обсуждаем аренду. На текущий момент управляющая компания приостанавливает рассмотрение заявки ООО «СоколФуд» до урегулирования прав на бренд, материалы и подтверждения правомерности использования финансовых документов. Также просим стороны предоставить письменные позиции через юристов. До разрешения спора помещение не резервируется.

Вероника резко поворачивается к ней.

— Но у нас сроки. Мы уже начали подготовку.

— Вы начали подготовку до подписания договора, — отвечает Маргарита Сергеевна. — Это ваш предпринимательский риск.

Сухо.

Красиво.

Я бы ей продала хороший багет со скидкой.

Олег собирает бумаги.

— Это временно.

Я закрываю папку.

— Конечно. Как и твое ощущение, что я промолчу.

Он смотрит на меня с такой злостью, что еще месяц назад мне стало бы не по себе. Сейчас мне неприятно, но не страшно. Разница важная. Страх парализует. Неприятность можно пережить и занести в документы.

Вероника встает. Проходит мимо меня, но останавливается у двери.

— Вы думаете, клиенты будут вечно выбирать старую пекарню из ностальгии?

Я смотрю на нее.

— Нет. Я думаю, клиенты выбирают вкус, честность и место, где их не кормят чужой кражей под видом обновления.

Она усмехается.

— Посмотрим.

— Обязательно. Только на этот раз через юристов.

Они уходят.

В переговорной становится тише. Маргарита Сергеевна обещает прислать официальное письмо о приостановке, юрист уточняет перечень документов. Андрей говорит с ними коротко, делово. Я складываю папку, проверяю телефон, вижу несколько новых сообщений от Петра Аркадьевича и одно от Алисы: «Я купила билет. Завтра вечером буду».

Ну что ж. Дочь едет смотреть на руины родительского брака и, как она выразилась, на Лаврова. Нужно будет купить домой еду. В холодильнике сейчас половина лимона, сыр и чувство собственного достоинства. Последнее несъедобно.

На парковке торгового центра мне резко становится дурно.

Не драматично, без красивого падения на руки мужчине. Просто мир на секунду уезжает в сторону, а желудок вспоминает, что пирожок с капустой не был полноценным обедом для женщины, которая воюет с мужем и его ООО.

Андрей успевает взять меня за локоть.

— Сядь.

— Не надо.

— Сядь, Марина.

— Я не падаю.

— Ты споришь с человеком, который держит тебя за локоть, чтобы ты не упала.

Я сажусь на край бетонного ограждения. Злюсь. На себя, на Олега, на Веронику, на слабость, на то, что локоть под пальцами Андрея ощущается слишком отчетливо. Его рука теплая, сильная. Держит крепко, но не давит. И это снова сбивает. От мужских рук я отвыкла ждать аккуратности.

— Вода, — говорит он.

— У тебя с едой и водой какая-то навязчивая программа.

— У меня с тобой программа: не дать тебе рухнуть до победы.

— До победы далеко.

— Значит, программа долгосрочная.

Я смотрю на него.

Он протягивает бутылку воды. Взгляд спокойный, но под ним есть то самое, о чем мы оба не говорим. Ждать. Он умеет. И не скрывает, что ждет не только моего развода с Олегом и юридической чистоты. Ждет меня. Когда я перестану отбиваться от каждого нормального жеста. Когда позволю ему подойти ближе не как свидетелю и деловому союзнику.

— Андрей, — говорю тихо. — Ты опасно близко.

Он смотрит на свою руку на моем локте.

Медленно отпускает.

— Так лучше?

Нет.

Да.

Неважно.

— Так безопаснее.

— Для кого?

Вот вопрос. Очень плохой для женщины, у которой за последние сутки муж, любовница, банк, полиция, блокнот и презентация. Безопасность сейчас должна относиться к документам, деньгам, пекарне, не к тому, как мужчина смотрит на мои губы после деловой встречи.

— Для моей головы.

— А для остального?

Голос у него становится ниже.

Не сильно. Достаточно.

Я встаю.

— Остальное сейчас не участвует в переговорах.

Он не улыбается. Просто смотрит.

— Участвует, Марина. Просто ты не дала ему права голоса.

Вот за это его хочется ударить папкой. Не сильно. Чтоб не испортить документы.

— Ты обещал не давить.

— Я не давлю. Я называю.

— Назови лучше такси.

— Машина здесь.

— Значит, назови поездку.

Он открывает дверь.

— Поездка.

И все. Разговор закрыт. Но не завершен. Я чувствую это, когда сажусь в машину. Чувствую кожей, дыханием, тем странным напряжением внизу живота, которое в моем возрасте уже не списывается на романтическую глупость. Это желание. Взрослое, неудобное, несвоевременное. И я не собираюсь делать вид, что не знаю его имени. Просто сейчас оно сидит тихо. Пусть сидит. У меня в сумке претензия на три миллиона двести.

Возвращаемся в пекарню к четырем.

Зал полон. После обеда народ идет за хлебом к ужину, кофе, десертами. Нормальная жизнь пахнет корицей и маслом. Мне нужно это больше, чем я думала. Пока люди покупают булочки, моя пекарня жива. Пока она жива, Олег не выиграл.

Лена встречает меня у стойки с лицом, которое мне уже не нравится.

— Что?

Она протягивает телефон.

— Марина Викторовна, это наш официальный аккаунт. Только что вышел пост. Я его не публиковала. Пароль был у вас, у меня и… у Олега Сергеевича.

Я беру телефон.

На экране наш аккаунт. Тот самый, где три года фотографий, отзывы, сторис, утренние булочки, Алисины старые рисунки на праздники, Нина Павловна с эклером, Ромин хлеб.

Новый пост опубликован десять минут назад.

Фото моей пекарни.

Моя витрина.

И текст:

«Друзья, у нас большие перемены. Марина