Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова
Лена шмыгает носом.
— Хорошо.
— Не плакать на рабочем месте, — говорю. — У нас глазурь потечет из солидарности.
— Я не плачу.
— Врешь плохо, но спасибо.
Маша уже набирает текст. Андрей молчит. Смотрит на меня. И в его взгляде снова то самое — не жалость, не умиление, не мужская победа «сейчас я рядом и все решу». Уважение. Очень взрослое, очень тяжелое. От него держать спину легче и труднее одновременно.
— Добавь фото, — говорит он.
— Какое?
— Тебя в пекарне. Сейчас. Не архив. Живой кадр.
— Я выгляжу так, что кадр можно использовать в рекламе юридической помощи.
— Вот поэтому он и нужен.
— Лавров, я не хочу, чтобы клиентам было меня жалко.
— Им и не будет. Они увидят хозяйку на месте.
Хозяйку на месте.
Мне нравится.
— Лена, сфотографируй.
— Где?
Я оглядываю зал, витрину, столы, кухню за стеклом. Потом беру поднос с булочками с корицей — теми самыми, которые Олег и Вероника уже записали в свою «новую историю». Становлюсь у витрины. Не улыбаюсь широко. Не делаю вид, что день прекрасен. Просто держу поднос. В темно-синем платье, с помадой, с усталостью на лице, с булочками в руках и своей пекарней за спиной.
Лена делает несколько кадров.
— Вот этот, — говорит Андрей, подойдя к ней.
— Почему этот?
Он показывает мне экран.
На фото я не выгляжу счастливой. И не должна. Я выгляжу так, как чувствую себя сейчас: уставшей, злой, собранной. Женщиной, которую пытались убрать, но она стоит у витрины с собственными булочками и не собирается отходить.
— Ставь, — говорю.
Пост выходит через семь минут.
Сначала тишина.
Потом комментарии начинают появляться один за другим.
«Марина Викторовна, мы с вами!»
«Без вас это не пекарня».
«Завтра приду за булочками».
«Кто вообще решил, что вы ушли?»
«Нина Павловна, вы там на месте? Доложите обстановку».
И тут же ответ Нины Павловны:
«На месте. Марина стоит. Булочки есть. Мужиков лишних не вижу, кроме одного видного у окна».
Я закрываю глаза.
— Нина Павловна!
Она поднимает ладонь от своего столика.
— Я не указала фамилию.
Андрей поворачивается к окну. Плечи у него слегка двигаются. Смеется. Молча, гад. Видный у окна. Отлично. Сейчас еще весь район начнет обсуждать не только Олега с Вероникой, но и Лаврова. Хотя поздно. Уже начнут.
— Удалить комментарий? — шепчет Маша.
— Не трогать. Нина Павловна обидится и напишет еще хуже.
Через двадцать минут пост уже разошелся по местным чатам. Лена показывает телефон: районная группа, чат дома, какой-то канал про городские места. Кто-то выкладывает фото нашей витрины, кто-то пишет, что завтра идет «поддержать Марину булочкой». Поддержать булочкой — звучит глупо, но мне неожиданно хочется сесть на пол за стойкой и выдохнуть. Потому что люди видят. Не все, не полностью, но видят. Я не одна стою против красивой презентации с чужими руками.
Олег звонит через сорок минут.
Я включаю запись.
— Ты совсем без мозгов? — начинает он.
Вот и поговорили.
— Олег, я на работе. Если у тебя юридический вопрос — через Петра Аркадьевича.
— Ты выставила меня в интернете.
— Я написала, что не покидаю пекарню. Тебя там не упоминала. Но если ты себя узнал, это твой внутренний труд.
— Удали пост.
— Нет.
— Марина.
— Нет.
— Ты понимаешь, что делаешь хуже?
— Себе или тебе?
Пауза.
Хорошая пауза. Ответ там один, но произнести его он не может.
— Ты сгоришь в этом бизнесе одна, — говорит он. — У тебя нет ресурсов.
Я смотрю на витрину, на Лену, которая пробивает кофе, на Рому с новым подносом багетов, на Нину Павловну у окна, на Андрея у дальнего столика. Ресурсы у меня, может, и не такие, как у Олега в его голове, но они есть. Люди, документы, рецепты, руки, злость. Неплохой старт.
— Посмотрим, — говорю.
— И Лавров тебе не поможет.
— Ты сегодня слишком часто о нем говоришь. Ревность в твоем положении выглядит неэкономно.
Он резко замолкает.
— Ты решила сразу лечь под него?
Вот это уже не просто грязь.
Это привычная мужская попытка: если женщину нельзя удержать, ее надо испачкать. Чтобы она сама отшатнулась от себя. Чтобы стало стыдно. Чтобы начала оправдываться: нет, что ты, я не такая, я только про бизнес, я только развод, я только документы. Работало. Когда-то. Давно.
Сейчас нет.
Я медленно встаю из-за стойки и отхожу к окну, чтобы клиенты не слышали.
— Олег, — говорю тихо. — Запомни. С кем я когда-нибудь лягу, тебя больше не касается. А вот деньги, документы и блокнот — касается. Верни.
Отключаюсь.
Рука не дрожит.
Зато в зале очень тихо. Слишком тихо. Оборачиваюсь. Лена делает вид, что наливает кофе. Маша украшает пирожные с напряжением хирурга. Рома в дверях кухни держит противень. Нина Павловна смотрит в чашку, как человек, который всё слышал, но из уважения сейчас не добивает.
Андрей стоит у столика.
Его лицо спокойно.
Глаза — нет.
Вот сейчас я понимаю, что Олег зря произнес последнюю фразу. Не потому, что Андрей бросится защищать мою честь. Не бросится. Он не мальчик. Но что-то в нем стало жестче. Темнее. Мужская злость без громкого выхода — вещь опасная. Особенно когда этот мужчина