Лечение измены от полковника - Елена Ткачева
Надежда медленно подняла глаза от монитора. Котов смотрел на неё прямо, без жалости и без бравады — просто сообщал факт, как сообщают координаты или сводку. Второй, с папкой, перестал писать и замер, ожидая её реакции.
— Что вы имеете в виду? — спросила она, и голос не дрогнул, хотя внутри что-то оборвалось — не страх, а что-то холодное, расчётливое, та часть её, которая умела складывать факты в диагноз.
— Тормоза были выведены из строя. Следы вмешательства зафиксированы при первичном осмотре машины. Это не ДТП. Это покушение.
Тишина в палате стала другой — плотной, давящей, как воздух перед грозой. Аппараты продолжали отсчитывать пульс, зелёная линия поднималась и опускалась, и Надежда смотрела на неё, и думала: кто-то хотел, чтобы он не доехал. Кто-то знал, где он будет, когда и по какой дороге. Кто-то рассчитывал, что этого будет достаточно.
— Вы знаете, кто это сделал? — спросила она тихо.
Котов покачал головой.
— Пока нет. Но нам нужна полная картина. И когда полковник придёт в сознание — нам понадобится его показания.
— Когда он придёт в сознание, — повторила, и её голос прозвучал так, будто она пробовала эти слова на вкус, взвешивала их, примеряла к реальности, которая за последние минуты сдвинулась и перекосилась, как картина, с которой сняли раму. — Сначала он придёт в сознание. А потом — ваши вопросы.
Котов не стал спорить. Он кивнул — коротко, по-военному, без лишних движений — и убрал удостоверение во внутренний карман пиджака. Второй, с папкой, закрыл её и прижал к груди, как щит. Оба стояли у двери, и Надежда видела: им хочется сказать ещё что-то, добавить деталь, которая объяснила бы, зачем они пришли именно сейчас, в восемь утра, к человеку в коме. Но они промолчали. Ушли так же тихо, как вошли, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком.
Надежда сидела неподвижно. Пальцы её правой руки всё ещё сжимали ладонь Валерия — и она не сразу поняла, что сжимает крепче, чем нужно, что костяшки побелели, что он, пусть и в коме, наверное, чувствует это давление. Она разжала руку, осторожно, по одному пальцу, и положила его ладонь обратно на одеяло, разгладила ткань вокруг, будто поправляла. Потом встала. Ноги затекли, и ей пришлось схватиться за край кровати, чтобы не покачнуться.
Покушение. Не авария. Не случайность, не мокрый асфальт, не усталость водителя. Кто-то залез под машину, вывел тормоза из строя и ушёл, зная, что через несколько часов человек сядет за руль и поедет. Надежда прошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на парковке перед госпиталем, стояли машины. И она подумала: которой он ехал, увезли на экспертизу, разбирают по болтам, ищут отпечатки пальцев на тормозных шлангах.
Она вернулась к стулу, села и снова взяла его руку.
— Кто-то хотел тебя убить, — сказала она вслух, глядя на его лицо. — А я должна сидеть здесь и ждать, пока ты очнёшься, чтобы майор Котов задал тебе вопросы.
Глава27
Она замолчала. Монитор пикнул — ровно, без сбоя, просто отмечая очередное сокращение сердца. Надежда прислушалась к этому звуку, как прислушивалась к нему всю ночь, и подумала: она не знает, кто его враги. Она не знает, что он расследовал, кому перешёл дорогу, чьи интересы задел. Но она знает одно — тот, кто это сделал, пока свободен. И пока он свободен, Валерию угрожает не только отёк мозга.
Дверь открылась снова — через час, может, больше. Надежда не следила за временем, оно потеряло значение, растворилось в ритме аппаратов и сером свете, который так и не стал по-настоящему дневным. На пороге стояла женщина — высокая, прямая, в тёмном пальто, застёгнутом до горла. Лицо жёсткое, красивое, с тонкими морщинами у рта, которые говорили о привычке сжимать губы. Волосы собраны назад, и от этого лицо казалось ещё строже, ещё закрытее. Она смотрела на Надежду — не на кровать, не на мониторы, а именно на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего Надежда мгновенно выпустила руку Валерия.
— Вы кто? — спросила женщина, и голос был ровный, холодный, как стекло, к которому Надежда только что прижималась лбом.
— Его лечащий врач и его женщина, — ответила Надежда, и услышала, как прозвучало это — привычно, автоматически.
Женщина не моргнула. Не шевельнулась. Только чуть сузила глаза, и Надежда увидела в этом микроскопическом движении то, что другой не заметил бы, — оценку. Быструю, профессиональную, безжалостную. Эта женщина привыкла взвешивать людей и принимать решения за секунды.
— Его женщина — это я, а вы что то придумали себе— сказала женщина и вошла. Каблуки стукнули по кафелю — ровно, размеренно, - я Лариса.- представилась она.
Надежда встала. Стул отъехал назад, ножки скрипнули по кафелю, и в тишине палаты этот звук прозвучал как выстрел. Женщина остановилась в двух шагах от кровати, и Надежда увидела её глаза вблизи — тёмные, сухие, без единой слезинки. Не глаза человека, который пришёл к постели больного. Глаза человека, который пришёл предъявить права.
— А вы та самая врач, которая решила, что раз она спасла ему жизнь, то ей принадлежит и остальное. — Лариса произнесла это тихо, почти ласково, и от этой ласковости по шее Надежды пополз холодок. — Я четыре года была рядом с ним. Четыре года. А вы — сколько? Месяц? Два?
Надежда не ответила. Она смотрела на Ларису и видела: та не плакала. Не подходила к кровати. Не смотрела на мониторы. Не спросила, какое давление, какой отёк, какие шансы. Она стояла и говорила о себе — о своих годах, о своём присутствии, о том, что принадлежит ей. И Валерий лежал между ними, серый, неподвижный, с трубкой в горле, и его сердце билось ровно, потому что барбитураты не позволяли ему реагировать даже на то, что происходило вокруг.
— Вы не спросили о его состоянии, — сказала Надежда, и голос её был ровным, но руки — руки она спрятала за спину, потому что они снова начали дрожать. — Вы вошли и не спросили.
Лариса повернулась к ней — медленно, как на сцене, как женщина, которая знает, что каждое её движение смотрят.
— Я знаю его состояние. Я уже говорила с Котовым. Это вы, Надежда Юрьевна, не знаете одной вещи — вы в его жизни временный человек. Вы та, которая оказалась рядом