Лечение измены от полковника - Елена Ткачева
Приёмное покой встретил её гулом голосов и запахом крови — тяжёлым, медным, забивающим ноздри. Надежда протиснулась мимо санитаров, несущих носилки, и увидела его. Валерий лежал на каталке без сознания, лицо было залито кровью из рассечения над бровью, левая рука неестественно вывернута. Форменный китель местами срезан ножницами, обнажая багровые пятна ушибов на груди. Она остановилась в двух шагах, и мир сузился до этой каталки, до его закрытых глаз и прерывистого дыхания, которое она ещё сегодня утром слышала совсем близко.
— Давление восемьдесят на пятьдесят, пульс сто двадцать, — доложила вторая сестра, не отрываясь от аппарата. — Похоже на перелом рёбер и возможно внутреннее кровотечение.
Надежда сглотнула и сделала последний шаг вперёд. Пальцы сами потянулись к его шее, нащупывая пульс — частый, нитевидный, но живой. Она заставила себя отстраниться от того, что чувствовала, и посмотреть на него глазами врача. Не как женщина, которая утром целовала этого человека, а как доктор, которая видит перед собой пациента с тяжёлой травмой.
— Подготовьте операционную три, — сказала она, и голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Мне нужны результаты УЗИ брюшной полости и рентген грудной клетки. Немедленно.
Санитары покатили каталку в сторону лифта, и Надежда пошла следом, на ходу раздавая указания. В голове зазвучал голос Валерия — тот самый, низкий и уверенный: «Ты заслуживаешь того, чтобы идти вперёд». Она стиснула зубы и прибавила шаг. Сейчас вперёд означало — спасти его.
Операционная была готова через семь минут. Надежда мыла руки, и ледяная вода била по запястьям, но она почти не чувствовала холода. Мысль работала быстро и чётко, отрезая всё лишнее. Перелом рёбер, вероятное повреждение селезёнки, внутреннее кровотечение — картина складывалась ещё до того, как она увидела снимки. Когда она вошла в операционную, Валерий уже лежал на столе, подключённый к аппаратам. Анестезиолог кивнул ей, и Надежда склонилась над раскрытой брюшной полостью, привычным движением принимая инструменты от ассистента.
Руки не дрожали. В этом была её спасительная особенность — стоило взяться за скальпель, как всё личное отступало, оставляя лишь холодную, выверенную концентрацию. Она видела повреждение: разрыв селезёнки, кровь, заполняющая брюшную полость тёмной массой. Работать нужно было быстро и точно, и она работала, не позволяя себе ни на секунду вспомнить, что утром эти руки перебирали его волосы.
Через два часа она зашивала последний разрез. Пульс стабилизировался, давление пришло в норму. Анестезиолог негромко сказал, что пациент идёт на выравнивание. Надежда кивнула, стянула перчатки и вышла в коридор, прислонившись спиной к холодной стене. Ноги стали ватными, и она почувствовала, как по щеке скатилась одна капля — всего одна, прежде чем она стёрла её тыльной стороной ладони.
Она постояла так минуту, восстанавливая дыхание, и направилась в ординаторскую. Нужно было заполнить протокол операции, позвонить в управление, сообщить о состоянии. Обычная рутина, которую она знала наизусть. Но впервые за всё время работы в госпитале Надежда не хотела возвращаться к бумагам — она хотела сидеть рядом с ним и слушать, как он дышит.
Глава24
В палате реанимации было тихо — только мерное пиканье аппаратов и шипение аппарата ИВЛ. Надежда стояла у дверей, не решаясь войти. Она уже сменила халат, умылась, даже выпила кофе, который остывал в бумажном стаканчике в руке. Но ноги не шли дальше. Это был первый раз, когда пациентом оказался человек, которого она знала настолько близко, и профессиональная отстранённость, которая никогда прежде её не подводила, дала трещину.
Она всё же вошла. Валерий лежал на спине, лицо бледное, почти серое, под глазами залегли тёмные тени. Кислородная маска скрывала половину лица, а на груди и животе белели бинты. Она придвинула стул к кровати и села, поставив стаканчик на тумбочку. Рука потянулась к его ладони — левая, та, что не была загипсована, — и пальцы осторожно обхватили его неподвижные, прохладные пальцы.
— Ты же обещал вечером, — прошептала она, и голос дрогнул, сломавшись на последнем слове.
Он не ответил. Аппараты продолжали отсчитывать его пульс ровными зелёными вспышками. Надежда сидела и смотрела, как поднимается и опускается его грудная клетка, и думала о том, что ещё утром они были в одной постели, и он говорил ей позволить ему помочь собрать обломки. А теперь обломки лежали перед ней — и это были уже не осколки её прошлой жизни, а его собственные, и собирать их предстояло ей.
Сменная медсестра заглянула в палату, но, увидев Надежду, молча отступила. В коридоре послышались приглушённые шаги и тихий разговор — видимо, решили не беспокоить. Надежда была благодарна за это. Она крепче сжала его руку, прижавшись лбом к краю матраса, и закрыла глаза. Утром она была врачом, который спасал пациента. Сейчас она была просто женщиной, которая боялась потерять единственного человека, ставшего ей по-настоящему дорогим.
Через несколько часов за ней пришла старшая смена — мягко, но настойчиво.
— Надежда Юрьевна, идите домой. Вы на ногах с шести утра. Мы присмотрим.
Она хотела возразить, но понимала, что права. Сил почти не осталось. Надежда аккуратно высвободила его пальцы, накрыла свою ладонь поверх одеяла и поднялась. Колени protestовали, спина ныла от многочасового напряжения. Она вышла из палаты, оглянулась — зелёные вспышки монитора освещали его лицо, и в этом мерцании он казался не раненым, а просто спящим.
Дорога домой прошла как в тумане. Она не помнила, как села в такси, как поднималась по лестнице, как открыла дверь своей пустой квартиры. Только когда щёлкнул замок, реальность вернулась — вместе с тишиной, которая обрушилась на неё, как ушат холодной воды.
Надежда не стала включать свет. Сняла обувь, прошла в ванную и открыла воду — горячую, почти обжигающую. Стояла под струёй, пока кожа не покраснела, смывая с себя усталость, которая въелась в кости. Потом завернулась в халат и села на край кровати, глядя на телефон. Экран светился — три пропущенных от коллег из госпиталя. Марат не написал ни строчки. И впервые это было пустое равнодушие, как к человеку из чужой жизни.
Она легла, натянув одеяло до подбородка, и уставилась в потолок. Перед глазами стояло его лицо — бледное, серое, с закрытыми глазами, и мерное пиканье аппарата, которое теперь звучало у неё в голове, не прекращаясь. Надежда знала, что завтра вернётся в госпиталь, проверит показатели, посмотрит анализы, будет делать всё то, что умеет лучше всего. Но сейчас, в темноте, без белого халата и профессиональной брони, она лежала и молилась — не богу, в которого давно перестала верить, а просто в потолок, в тишину, в пустоту — чтобы